Одна дверь машины захлопнулась. Затем другая. Не той машины, в которой я была. Двигатель заревел, снова не от моей машины.
Паника нахлынула, и мне стало все равно, сколько кислорода я трачу в этом затхлом багажнике. Я кричала и выла, умоляла и проклинала. Я, блин, умоляла, чтобы меня выпустили. Другая машина уехала, и мои крики превратились в рыдания.
Я ждала, едва осмеливаясь дышать, убежденная, что кто-то вот-вот откроет багажник, молясь, чтобы кто-то открыл его, но никто не открывал. Я не поняла сразу. Думаю, я просто не хотела понимать. Но вскоре это стало невозможно игнорировать. Мне пришлось принять, что никто не откроет багажник. Все мои фантазии о побеге были лишь фантазиями. Я никуда не денусь.
Мои похитители оставили меня здесь умирать.
ГЛАВА 40
Неважно, как сильно человек напуган: если делать нечего, смотреть не на что, и думать не о чем, кроме того, как много вокруг ничего, в конце концов мозг сдаётся и начинает сам создавать себе занятия. Обычно для этого требуется, чтобы хозяин мозга спал. Я не знала, когда мои мрачные фантазии превратились в мрачные сны, и не знала, как долго я проспала, но в конце концов потребность сходить в туалет безжалостно выдернула меня обратно в мою мрачную реальность.
Первое, что я заметила после моего ноющего мочевого пузыря, — я всё ещё жива. Я не была уверена, что чувствую по этому поводу в тот момент. Второе, что я заметила, — бледная полоска света над головой, очерчивающая контур дверцы багажника. Это объясняло, почему я ещё дышу — будь он таким же герметичным, как я сначала подумала, я бы, наверное, вообще не проснулась. А если бы не проснулась, то, возможно, не пришлось бы лежать и размышлять о последствиях того, что я обмочусь, когда у меня не будет возможности потом отползти от лужи.
Я попыталась сообразить, где я припаркована, но почти сразу сдалась. В Старлайне было слишком много мест, где брошенная машина может оставаться незамеченной месяцы, годы или дольше. Во время одной из вылазок с Китти Мэй мы наткнулись на скелет «Фольксвагена» 1976 года, сквозь который проросло целое дерево. Я содрогнулась при мысли о дереве, растущем сквозь этот багажник и обнажающем мои жуткие останки.
«Вот тебе материал для документалки», — с обидой подумала я о несуществующем режиссёре, который, уверена, был бы совершенно чужд таких мрачных наклонностей, даже если бы и существовал.
Я наблюдала, как свет становится ярче, а затем меняется. Спустя какое-то время — час, может, чуть больше, как я прикинула, — я поняла, что всё поняла неправильно.
Я не умру от удушья, жажды, голода или разрыва мочевого пузыря (что с каждой минутой становилось всё более вероятным); я умру от теплового удара.
В багажнике уже становилось некомфортно душно. Конечно, на дворе был октябрь, но это Техас. К полудню температура поднимется до 25–28 градусов, и я буду заживо сварена в этой металлической коробке.
На мгновение, хотя и короткое, мне стало интересно, что подумают мои родители, когда приедут в пустой дом. Сколько они будут ждать, прежде чем заявить о моём исчезновении, или заявят ли вообще. Вспомнят ли они время, проведённое со мной, и все те часы, дни и недели, которые они выбросили на ветер.
Пожалеют ли они?
Подумают ли, что сделали всё правильно?
Решат, что я умерла счастливой?
Или, может, подумают, что я просто сбежала?
Думать о них было больно, и я бросила свои мысли в другом направлении. Джулианна, Мэйси, Джоан, что они подумают и что почувствуют?
Я уже представляла, как Джулианна проклинает меня у могилы, говорит «я же говорила» и ещё больше разжигает в себе ненависть к Сейморам. При всех её недостатках, думаю, она будет искренне опечалена. Остальные тоже, но если Джулианна бросится мстить, они будут парализованы страхом. Особенно Джоан.
Струйки пота капали со лба и смешивались со слезами, стекавшими по щекам. Я скрестила пальцы и тихонько помолилась, чтобы вся моча в мочевом пузыре каким-то волшебным образом превратилась в пот, и вскоре мне бы больше не хотелось писать. Не то чтобы это имело значение, правда? Мёртвая есть мёртвая, и я не верила, что смогу наблюдать за тем, что станет с моим телом, из загробного мира. А даже если и смогу, то меньше всего того, кто найдёт меня (если найдёт), будет волновать, пахну ли я мочой. Если подумать, мокрая одежда прямо сейчас не казалась худшим в мире злом. Может, она даже немного поможет от жары.
Как раз когда я собралась с духом, чтобы сделать то, чего не делала с тех пор, как вышла из пелёнок, я услышала машину. Моё сердце обрело новую цель, яростно колотясь о рёбра.