Дорогая Розеанна!
Уезжая, ты обещала часто звонить и писать. Ты была такая милая, такая искренняя, и я тебе поверил. Но любовь слепа. Уже пять дней прошло с тех пор, как ты уехала. А я не получил от тебя ни строчки. Ты не захотела разговаривать со мной и вчера вечером, хотя я был дома. Я начинаю понимать, глаза мои открылись. У тебя совесть нечиста? Ты не можешь больше смотреть своему отцу в глаза? Такова твоя благодарность? И это за все, что я делал для тебя те пять лет, когда вынужден был воспитывать своих детей один? Это жестоко. Это ужасно. Сможешь ли ты теперь прийти в дом своего отца и взглянуть ему в глаза? У меня это в голове не укладывается. Но я не осуждаю тебя. Я понимаю, что в последнее время ты будто под гипнозом. Твоя мать, по-видимому, считает делом своей жизни изводить меня до последнего. Ее цель — уничтожить меня. Похоже, она изменилась гораздо меньше, чем это кажется вам, детям.
Может, ты все же напишешь мне пару строчек и объяснишь, что мне следует делать. Выбросить все вещи из твоей комнаты и считать, что ты никогда не существовала?
Зачем ты обманула меня в магазине канцтоваров с этими десятью долларами? В этом не было необходимости. Не очень-то красивое будет воспоминание о последней встречи
ПапаКембридж, 11 февраля 1950 г.
Дорогая моя маленькая Розеанна!
Тысяча благодарностей за долгожданное сегодняшнее письмо! Оно сделало меня таким счастливым, что я просто чувствую себя другим человеком. Над моей разбитой жизнью снова взошло солнце. Прошу тебя, прости мне последнее письмо. Я был так подавлен, когда писал его, я не верил, что когда-нибудь снова встану на ноги. Но сегодня все по-другому. Айрин стала так добра ко мне, что я даже сказал бы, что она милая. Возможно, она помогла мне пережить последний кризис — твой уход…
Разумеется, здесь тебе всегда рады, пока ты не разорвала окончательно отношений со своим отцом. А теперь, когда у нас дома воцарился мир и покой, твои письма будут радостью для нас всех. Пожалуйста, пиши нам как можно чаще. Это не обязательно должны быть длинные послания — просто короткое известие, что у тебя все хорошо. Хотя иногда тебе все-таки следует написать несколько строчек своему отцу, рассказать ему, что у тебя на душе, особенно если тебя одолевает грусть.
Самые нежные приветы шлют тебе все, и особенно любящий тебя
ПапаВот такие письма она получала с того февральского дня в 1950 году, когда они с Эллой переехали в Кембридж к матери, до конца апреля. Это все, что Шаббат успел прочитать, боясь опоздать к обеду в больницу. Но он не сомневался, что этот ровный унылый тон будет выдержан до самого конца — весь мир ополчился на него, все чинят ему препятствия, оскорбляют и пытаются уничтожить его. «Выбросить все вещи из твоей комнаты и считать, что ты никогда не существовала?» От измученного профессора Каваны — его тринадцатилетней любимой дочурке, после того, как она не писала ему пять дней. Страдающий, сумасшедший пьяница — не мог и дня прожить, не качая права, и так до гробовой доски. «Пожалуйста, не судите меня слишком строго. Живите счастливо! Папа». Ну а дальше все просто. Наконец-то всё под контролем.
Около пяти Шаббат поставил машину на больничной стоянке. Пешком прошел по подъездной аллее, которая огибала зеленую сферу луга и отделяла его от холма с длинным трехэтажным белым зданием на вершине. Окна здания были закрыты черными ставнями. Дизайн по странной случайности очень напоминал колониальный стиль гостиницы Баличей на берегу озера Мадамаска. В прошлом веке здесь тоже было озеро, теперь вместо него расстилался луг, а над ним высился тяжеловесный особняк в готическом духе, превратившийся в руины после смерти бездетных владельцев. Сначала пришла в негодность крыша, потом каменные стены, и наконец в 1909 году озеро осушили; все, что осталось от призрачной громады особняка, сгребли в яму, и паровой экскаватор засыпал ее, а на этом месте построили туберкулезный санаторий. Сегодня бывшее здание санатория стало главным корпусом Ашерской психиатрической больницы, но называлось все это по-прежнему — Особняк.
Близился обед, и курящие толпились перед парадным входом в Особняк. Человек двадцать-двадцать пять, и некоторые — на удивление молодые, мальчики и девочки-подростки, одетые, как студенты: ребята — в бейсбольных кепках задом наперед, девушки — в футболках с эмблемой колледжа, в кроссовках и джинсах. Он спросил у самой хорошенькой из девушек — она была бы и самой высокой, если бы держалась прямо, — дорогу к Родерик-Хаусу и, когда она подняла руку, указывая направление, увидел у нее на запястье косой шрам, и похоже было, что порез только недавно затянулся.