– Так он все-таки может?..
– Обучать – да. Но не проводить инициацию. Верховным жрецам нашего племени не нравилось, что он обучал меня, но они ничего не могли с этим поделать. Все, в чем мне необходимо было разбираться, – от всевозможных веве, зелий и трав до ритуалов – я узнала только благодаря ему. Последний раз я возвращалась на родину, чтобы стать Mambo Si pwen, и с легкостью прошла посвящение.
Саманья замолчала. Казалось, мыслями она ушла в то далекое прошлое.
– Аким, – мягко напомнила Сирша.
Жрица развернулась к ней так стремительно, будто услышала оскорбление.
– Я должна вместе с ним помогать папе, но я смотрю на Акима и чувствую злость. Будто он пытается заменить Аситу, но он не имеет на это права, и я… Я злюсь и на отца. Знаю, Аситу был ему как сын, но к своему делу он подходит с холодной головой и трезвым взглядом. Ему нужен помощник. Ему нужна и я, но… – Саманья прикрыла глаза, словно собираясь с духом. А потом на одном дыхании выпалила: – Я не уверена, что хочу становиться верховной жрицей.
Ее слова льдинками повисли в опустившейся на дом тишине.
– Но если я так решу… Я подведу папу. Обесценю все, что он сделал для меня. Я просто не знаю, что мне делать. Ты, Сирша, счастлива рядом с сестрой, ты, Клио, – с Ником. Счастье Риан – в мелочах, в простой и тихой жизни. А что делать мне, если мое личное счастье противоречит счастью отца, самого близкого мне человека?
Сирша кусала губы, не зная, чем утешить Саманью. Клио положила свою руку на ладонь жрицы – если не успокоить, то хотя бы поделиться своим теплом. Порывистая Рианнон сорвалась с места, чтобы обнять подругу. Удивительно, но лицо той разгладилось, на нем появилось нечто сродни умиротворению. Пусть временному, но все же. Может, дар рассветной ведьмы позволял Рианнон воздействовать не только на лошадей?
Они еще долго сидели, находя успокоение в обществе друг друга, и ни слова не говоря. Потому что ответы на некоторые вопросы может дать лишь сама жизнь.
Глава 27
Первородная ведьма полуночи
Бадо́ хмуро смотрела на Делля, который насвистывал что-то себе под нос. Заметив ее взгляд, скальд осекся, но плечи в голову, как в их первые встречи, вжимать не стал. И не смотрел испуганно оленьими глазами. Похоже, Лелль успел освоиться в мире теней. И то ли поверил, что ничего плохого с ним не случится, то ли решил, что хуже уже быть не может.
Это он зря…
«Только дай мне повод, и я сверну тебе шею, как пасхальному кролику».
Почему пасхальному и почему именно кролику, Бадо́ сама не знала. Да и отдавала себе отчет, что такой поступок неразумен – особенно теперь, когда они вплотную подобрались к концу ее истории. Ее будущей легенды. Но голова болела так, что глаза грозились выпасть из орбит, будто что-то выдавливало их из черепа. Усмирить боль и отключить чувства не получалось, поскольку они были последствиями полуночных чар, а их источник – проклятый источник! – находился у нее внутри.
Как-никак, в одном хрупком… хорошо, не очень хрупком, но изящном теле Ткача Кошмаров находились сразу три личности. Две из них были недоразвиты, словно недоношенные младенцы – или крохотное дитя в материнской утробе. Но благодаря крепко переплетенным друг с другом каналам и их устойчивой колдовской связи, подкрепленной еще и родственными узами, Маха и Немайн ожидаемо получили доступ ко всем воспоминаниям Бадо́.
И – проклятье – научились говорить. Или, если быть точным, думать и выражать свои мысли ее внутренним голосом.
Колдовской резерв в Бадо́ после создания Триумвирата увеличился почти втрое – за счет душ (или их подобия) Махи и Немайн. А сама Ткач Кошмаров как сосуд полуночной силы стала втрое улучшенной версией себя прежней.
Осталось только доверху наполнить сосуд… Что ж, на роль подпитки прекрасно подходили души, которыми полнился мир терей.
Чем больше силы вбирала в себя Бадо́, тем разговорчивее становились Мертвые Дочери. Маха оказалась любопытна, как кошка. Тянулась ко всему странному, неизведанному, без устали вопрошая: «А что значит веретничество?» «А на что похожа Пропасть?» «А кто такие фэйри?»
Как познающий мир ребенок, у которого накопилось множество вопросов к взрослым. Однако Бадо́ не обманывалась: она чувствовала в Махе ту же тягу к разрушению, которая жила в Немайн.
Последняя же настолько осмелела или разозлилась на мать за то, что поглотила ее и лишила собственной личности, что решила… взять тело Бадо́ под контроль. Разумеется, у Немайн ничего не вышло. Однако ее попытки причиняли неудобство, ведь приходилось погашать чужую силу, подавлять чужое вмешательство. А вечные вопросы Махи рождали одуряющую головную боль.