Куриаций.
Да, нашим именам вовек не отблистать,
И этот дар судьбы не должно отвергать.
Геройства редкого мы возжигаем светы,
Но в твердости твоей есть варварства приметы.
Герой — и тот найти не мог бы счастье в том,
Что к славе он идет столь роковым путем.
Нет, как ни сладостен нам дым ее чудесный,
Подобной славы все ж милей удел безвестный.
Во мне, ты видел сам, сомнений также нет:
Не колебался я, когда давал ответ.
Ни дружба, ни родство, ни даже голос страсти
Ни в чем меня своей не подчинили власти.
Мне выбор показал, что Альбою ценим
Не меньше я, чем вас надменный ценит Рим.
Я буду ей служить, как ты — своей отчизне;
Я тверд, но не могу забыть любви и жизни.
Твой долг, я знаю, в том, чтоб дни мои пресечь,
А мой — вонзить в тебя неумолимый меч.
Жених сестры пойдет на будущего брата
Во имя родины, но сердце скорбью сжато.
Исполнить страшный долг во мне достанет сил,
Но так мне тяжело, что белый свет не мил.
Жалею я себя, и думать мне завидно
О тех, что смерть в бою прияли непостыдно,
Но если б выбирать возможность я имел,
То, скорбной честью горд, избрал бы свой удел.
Мне дружбы нашей жаль, хоть дорога награда.
А если большего величья Риму надо,
То я не римлянин, и потому во мне
Все человечное угасло не вполне.
Гораций.
Хоть ты не римлянин, но будь достоин Рима:
Пускай увидят все, что в стойкости равны мы.
Суровым мужеством я неизменно горд,
И требует оно, чтоб сердцем был я тверд.
Нельзя созревшему для подвига герою,
Вступив на славный путь, назад глядеть с тоскою.
Постигла нас теперь горчайшая из бед.
Я это сознаю, но страха в сердце нет.
С кем биться ни велят мне за родную землю,
Я с радостью слепой такую честь приемлю:
Коль скоро дан тебе почетнейший приказ,
Все чувства прочие да смолкнут в тот же час;
А тот, кто о себе раздумывает долго,
Не слишком ревностно идет путями долга.
Нет уз, что нас могли б в священный миг связать.
Коль Рим избрал меня, о чем мне размышлять?
Супруг твоей сестры, ее сражу я брата,
Но гордой радостью душа моя объята.
Закончим разговор бесцельный и пустой:
Избранник Альбы, ты — отныне мне чужой.
Куриаций.
А мне ты все же свой — тем горше я страдаю,
Но мрачной доблести твоей не принимаю.
Как в наших бедствиях, достигнут в ней предел,
Я чту ее, но все ж она не мой удел.
Гораций.
Да, мужества искать не стоит против воли.
Когда отраднее тебе стенать от боли, —
Что ж, облегчать ее ты можешь без стыда.
Вот и сестра моя рыдать идет сюда.
К Сабине мне пора: жене внушу я милой,
Чтоб запаслась она и твердостью и силой
И не кляла тебя, коль я паду в борьбе.
Пусть чувства римские всегда хранит в себе.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Те же и Камилла.
Гораций.
Сестра! Ты знаешь ли, какое порученье
Жених твой получил?
Камилла.
О, новые мученья!
Гораций.
Будь брату-воину достойною сестрой,
И если верх возьмет жених твой надо мной,
Встреть победителя не как убийцу брата —
Как мужа честного, что долг исполнил свято,
Что, родину сильней, чем жизнь свою, любя,
Для всех героем стал и заслужил тебя.
И счастья вашего я, мертвый, не разрушу!
Но если из него мой меч исторгнет душу,
Победному венцу ты должное воздай —
За гибель милого меня не упрекай.
Ты плачешь, грудь твою тоска сжимает властно;
Поддайся слабости, кляни в тревоге страстной
Богов, людей и рок, но, овладев собой,
О павшем не тужи, когда решится бой.