Старый Гораций, Камилла.
Старый Гораций.
Не время, дочь моя, струить потоки слез,
Когда такую честь нам этот день принес.
Семейные тебя да не смущают беды,
Когда для всей страны они — залог победы.
Коль торжествует Рим ценою наших ран,
Благословим удел, что нам судьбою дан.
Чрезмерно горевать о суженом не надо:
Другого ты найдешь в стенах родного града.
Счастливейшим себя теперь почтет любой,
Сестру Горация своей назвав женой.
Сабину известить я должен. Волей рока
Ей нанесен удар — и нанесен жестоко;
Убийцы родичей возлюбленных жена,
Имеет больше прав на жалобы она.
Но верю, что гроза промчится без возврата,
Что, разумом сильна и мужеством богата,
Над сердцем даст она любви возобладать,
Которой к храбрецу не может не питать.
А ты не уступай печали недостойной:
Появится герой — прими его спокойно.
Пред всеми показать тебе пришла пора,
Что подлинно ему ты кровная сестра.
(Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Камилла одна.
Камилла.
О да! Я покажу, я ныне всем открою,
Что не должна любовь склониться пред судьбою,
Пред волей тех людей неправедных и злых,
Которых почитать должны мы за родных.
Мою хулишь ты скорбь. Но чем упреки строже,
Чем больше сердишься, они мне тем дороже.
Безжалостный отец! Мой рок неумолим,
И в этом скорбь моя пускай сравнится с ним.
Судьба, пред кем еще за день, за час единый
Переменяла ты столь разные личины,
То благосклонною, то грозною была,
Пока последний мне удар не нанесла?
И у кого в душе сменялись так тревожно
Печаль — веселием, а страх — надеждой ложной?
И кто была таких случайностей рабой,
Таких превратностей игрушкою пустой?
Оракул дал покой, а сон грозит и мучит;
Война ввергает в страх, а мир надежде учит.
Готовлю брачный пир, и в этот самый миг
На брата моего с мечом идет жених.
Я в смертном ужасе, два воинства в тревоге;
Вот развели бойцов, но вновь их сводят боги.
Альбанцев ждет успех, и только он, мой друг,
В моей крови еще не оскверняет рук.
Ужели было мне до Рима дела мало,
И смерть Горация легко я принимала,
И тщетно тешила надеждами себя,
Что не предам своих, противника любя?
За грех мне воздано судьбою беспощадной.
И как узнала я, что пал мой ненаглядный!
Соперник милого оповещает нас,
И, свой мучительный ведя при мне рассказ,
Открыто счастлив он, ласкаемый мечтою,
Не счастьем родины, о нет, моей бедою,
И, строя в грезах рай на бедствии чужом,
Победу празднует над милым женихом.
Но это что! Удел страшнее ждет Камиллу:
Я ликовать должна, когда гляжу в могилу,
Героя прославлять, как вся моя страна,
И руку целовать, которой сражена.
Не смею выразить я даже сожаленье:
Рыдания — позор, а вздохи — преступленье.
Рим требует: ликуй средь самых тяжких бед —
Без варварства в тебе душевной мощи нет.
Чужда я тем, кто чтит свой долг чрезмерно свято,
Не дочь и не сестра таким отцу и брату.
Напротив, я горжусь, что не скрываю мук,
Не мню бездушие заслугой из заслуг.
Надежды больше нет — чего ж теперь бояться?
Пусть торжествует скорбь — ей незачем скрываться,
Пусть победителя высокомерный вид
Во мне отважную решимость укрепит
В лицо ему хулить деянье роковое
И ярость распалить в прославленном герое.
Вот он идет сюда. Не дрогнув перед ним,
Мы прах любимого как надлежит почтим.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Камилла, Гораций, Прокул.
Прокул держит в руке три меча убитых Куриациев.
Гораций.
Сестра! Моя рука за братьев отомстила,
Враждебной нам судьбы теченье изменила
И, римский навязав противникам закон,
Одна решила спор и участь двух племен.
Взгляни же на мечи, что в битве славной взяты,
И должное сумей воздать победе брата.
Камилла.
Все то, что я должна, слезами ей воздам.
Гораций.
Ликует Рим, сестра. Зачем же слезы нам?
За братьев павших я расчелся в схватке честной.
Где кровью смыта кровь, там горевать невместно.
Когда свершилась месть, не вспоминай утрат.