Единство времени соблюдено здесь без натяжек; осмеливаюсь утверждать, что продолжительность действия не превышает продолжительности спектакля. По поводу единства места я уже однажды сказал{122}, что не буду при разборе последующих пьес на этом останавливаться. Во втором действии утонченность чувств не ниже, а быть может, и выше, чем в других моих сочинениях для театра. Любовь двух королев к Карлосу показана вполне отчетливо, несмотря на их старания скрыть ее и несмотря на изобретательность, с какой они ее скрывают соответственно своим натурам, а натура у одной из них горделивая, у другой — более мягкая. Признание, которое кастильская королева делает Бланке, построено довольно искусно: размышляя о событиях первого действия, она дает понять зрителям, что питает страсть к безвестному храбрецу, за пренебрежение к коему она так достойно отомстила графам. Из этого можно заключить, что она выбрала день для своих откровенных признаний не случайно, что она уже проникла в тайну и что обе рассуждают друг с дружкой о том, что далее будет представлено.
НИКОМЕД
Перевод М. Кудинова
К ЧИТАТЕЛЮ
Вот несколько необычная пьеса, двадцать первая из тех, что представлены мною на сцене; после того как было вложено в уста актеров сорок тысяч стихов, довольно трудно придумать что-либо новое, не отойдя немного от главного пути и не подвергая себя опасности заблудиться. Нежность и страсти, которые должны быть душою трагедии, здесь не имеют места: здесь царит только героическое величие, бросающее на свои горести исполненный такого презрения взгляд, что это не позволяет им исторгнуть из сердца героя ни одной жалобы. Оно сталкивается с коварной политикой и противопоставляет ей только благородное благоразумие; шествуя с открытым забралом, оно без содрогания предвидит опасность и не ждет ни от кого помощи, кроме как от своей доблести и любви, запечатлевая их в сердце всех народов. История, предоставившая мне возможность явить наивысшую степень этого величия, взята мною у Юстина, и вот как он повествует об этом в конце своей тридцать четвертой книги:
«В то же время Прусий{124}, царь Вифинии, принял решение убить своего сына Никомеда{125}, чтобы возвысить других своих сыновей, которых он имел от второй жены и которые были воспитаны в Риме; но это решение было открыто молодому царевичу теми, кто принимал участие в деле; они сделали больше — призвали его воздать тем же своему столь жестокому отцу и обрушить на его голову удар, который тот сам ему уготовил. Им не стоило особого труда уговорить Никомеда. Едва по приказу отца он возвратился домой, как тут же был провозглашен царем. Лишенный трона и покинутый даже своими слугами, Прусий, несмотря на все попытки скрыться, был в конце концов убит своим сыном и потерял жизнь под ударами преступления, которое было столь же велико, как и то, что совершил он сам, когда отдал приказ убить Никомеда».
Я избавил сцену от ужаса столь варварской катастрофы и освободил как сына, так и отца от какого-либо намерения совершить убийство. Никомеда я сделал возлюбленным Лаодики{126}, дабы возможный союз с соседней короной еще больше насторожил римлян и заставил их препятствовать этому с большим рвением. К данным событиям я приблизил по времени смерть Ганнибала{127}, который прибыл несколько ранее к тому же царю и чье имя явилось не столь уж малым украшением моей пьесы. Никомеда я превратил в его ученика, придав последнему тем самым больше мужества и гордости в его противоборстве с римлянами; воспользовавшись историей с посольством Фламиния{128}, отправленного к союзному царю, чтобы потребовать выдачи старого врага римского величия, я возложил на него также и секретную миссию: препятствовать заключению брачного союза, вызывавшего у римлян опасения. Чтобы они могли привлечь на свою сторону царицу, которая, как это часто бывает со вторыми женами, всецело подчинила своему влиянию престарелого мужа, я сделал так, чтобы Фламиний привез с собой одного из ее сыновей, о котором я знал от моего автора, что он воспитывался в Риме. Это дает мне двойной эффект; с одной стороны, Фламиний с помощью честолюбивой матери добивается гибели Ганнибала, а с другой — противопоставляет Никомеду соперника, который опирается на полную поддержку римлян, ревнующих к славе Никомеда и к его зарождающемуся величию.