Арсиноя.
Как! Можно ль, государь, за искренность карать?
Она внушила им всю правду вам сказать,
Она открыла вам, какие плел он сети,
Вернула вам жену и худшего на свете
Избегнуть мне дала. О, я ценю вполне,
Что принц интриги плел, заботясь обо мне,
Но слишком уж хитро задумано все это!
Прусий.
Не о Зеноне речь: жду твоего ответа.
Как оправдаешься в том, что свершить посмел?
Никомед.
Оправдывать себя? О нет, не мой удел!
Когда такой, как я, закон переступает,
То метит высоко: он низость отвергает
И в преступлении по-прежнему велик,
Иль, силу обретя, являет грозный лик.
Народ ваш взбунтовать и бросить легионы,
Чтоб отстоять права принцессы оскорбленной;
Из ваших вырвав рук, в свой край ее вернуть,
Хотя могучий Рим ей преграждает путь;
Поднять Армению, чтоб с вашим войском вместе
Войной на римский гнет пойти в защиту чести, —
Вот что свершить бы мог, кто скроен так, как я,
Когда б он жить решил, вам верность не храня.
Лишь мелкая душа на хитрости способна,
К ним склонны женщины, когда их сердце злобно,
Так покарайте же злодеев этих двух,
Что клеветой своей наш оскорбили слух;
Пред смертью совесть их заговорит, быть может,
Земная выгода пред смертью не тревожит,
У роковой черты Зенон и Метробат
Вторично могут взять слова свои назад.
Арсиноя.
О государь…
Никомед.
Прошу, скажите без боязни,
Что может помешать их справедливой казни?
Иль будем думать мы, что в их последний час
Они раскаются, и это мучит вас?
Арсиноя.
Какою ненавистью он ко мне пылает!
Его щадила я — меня он обвиняет!
Вы сами видите, исчезнуть я должна,
Мое присутствие и есть моя вина,
Один лишь мой уход, мое исчезновенье
Его избавили б от новых преступлений.
Поверьте, государь, просить не стану я
Отдать свой трон тому, кто защитит меня,
Иль чтобы приняли в Аттале вы участье,
Державу поделив на две неравных части;
А если римляне заботятся о нем,
Могу заверить вас, что я тут ни при чем.
Угаснет ваша жизнь, но не угаснет пламя
Любви супружеской: уйду я вслед за вами,
Над вашей царственной могилою пролью
Я слезы горькие… и с ними кровь мою.
Прусий.
Молчите!
Арсиноя.
Государь, ваш будет вздох последний
Концом судьбы моей! Откуда ж эти бредни,
Что страх меня гнетет? Не станет никогда
Ваш сын моим царем, мне не грозит беда.
Одно лишь я прошу для нашего Аттала,
Чье появленье здесь так брата взволновало:
Пошлите в Рим его — пусть там, где был взращен,
Существование свое закончит он;
Пусть в Риме он живет, не ведая печали,
И помнит о любви, что вы ко мне питали.
Служить еще верней вам станет Никомед,
Когда ему ничто не будет застить свет.
И мести Рима вам не надо опасаться,
Ведь с мощью римскою не станет он считаться:
Ему открыл секрет победы Ганнибал,
Герой, пред коим Рим так сильно трепетал
И преклонялся мир, взирая, как отменно
Пошли из-за него дела у Карфагена.
Итак, я ухожу, чтоб голос крови мог
Свободно преподать вам доброты урок;
Я видеть не хочу, как принц, столь чтимый мною,
Забыл, что говорит он с вашею женою,
И не хочу, чтоб гнев взирал из ваших глаз
На сына, что так храбр и так достоин вас.