Сурена.
Понятно, господин. Тебя ль, меня ль избрала,
Ты ль ею не любим, я ль не люблю нимало,
Но, подданный царя, к тому ж Пальмиры брат,
За всех несу ответ, во всем я виноват.
Как будто с легкостью, как тысячною ратью,
Душой в огне любви могу повелевать я,
Как будто не трудней к кому-то страсть внушить,
Чем возвратить венец иль римлян сокрушить!
Скажу, не побоясь свои сгустить напасти,
Что у властителя нет над сердцами власти,
Что никаких царей любовь не признает,
Царица гордая, сама себе оплот.
Посулы щедрые она презреньем встретит,
На принуждение восстанием ответит.
И ты, мой господин, ты покорился ей,
Так почему же я преступник и злодей?
Когда мои слова не истина из истин,
Стань Эвридике мил, Пальмире ненавистен,
Иль сердцу повели рабом рассудка стать —
К царевне охладеть, к Пальмире воспылать!
Сумеешь справиться иль с ними, иль с собою,
Тогда и угрожай мне карою любою,
Ну а сильней любовь, чем ты или они,
Меня в ее делах, царевич, не вини.
Пакор.
Могу простить любви порывы исступленья,
Но не молчание и лжи хитросплетенья.
Виновные в такой злокозненной игре,
Намеренно иль нет, опасны при дворе.
Пусть заметет следы и спрячет все улики
Тот подданный, что стал соперником владыки,
Но каждый вздох его как занесенный нож:
Он с заговорщиком, с цареубийцей схож.
А если счастлив он в своей любви незрячей,
Тогда в прощении нуждается тем паче,
Царю и, значит, всем грозя нанесть урон.
Сурена.
Пусть так, но, может быть, не так виновен он?
Он первый полюбил, и он любим, и все же
Ту, что его душе самой души дороже,
Готов властителю смиренно уступить.
Как не сочувствовать ему? Как не простить?
Пакор.
Достоин похвалы, кто уступил без спора,
Но если «Нет!» твердит она, предмет раздора,
Все пышные слова лишь для отвода глаз
И, лицемерные, вражду рождают в нас.
Сурена.
Не ты ли говорил, царевич, о прощенье?
Минуты не прошло — и речь ведешь о мщенье.
Прощенья царского не ждет высокий дух,
К угрозе мщения он замыкает слух.
Мои сподвижники вне городской ограды,
А у ворот стоят Силлация отряды;
Все ждут, что взять меня под стражу царь велит, —
Пусть ожидания напрасно он не длит,
Исполнить я готов владыки повеленья,
И меч и голову сложу без промедленья,
Вся кровь, вся жизнь моя царю принадлежат,
Но, утеряв меня, он не сочтет утрат.
Я славу заслужил и, если век мой дожит,
Примеру моему пусть следует, кто может.
И все же, оборвав в неистовстве мой путь,
Придется — и не раз — тебе о том вздохнуть.
Пакор.
Так с высшим говорить, Сурена, не пристало:
В спесивой доблести нет доблести нимало.
Ты подвиги свершал, выигрывал бои,
Отлично знает царь деяния твои.
Не раздражай его и не гневи меня ты,
Тогда твой властелин не понесет утраты.
Пример покорности всем подданным яви,
А не пример слепой и пагубной любви.
Высокого душой бесстрашье украшает,
Что с ним идет вразрез, все гордость заглушает,
Но большего, пойми, достичь бы мог герой,
Когда бы он себя обуздывал порой.
Царица к ночи здесь появится с Манданой.
Сурена! Мой совет подсказан дружбой рьяной:
Люби иль не люби, но ты себе не враг,
И если царь сказал: «Хочу, чтоб было так!»…
Прощай! Остерегать не станет царь двукратно.
Сурена.
Ну что же, мне теперь моя судьба понятна:
Спокойно жду ее — душе неведом страх.
Я честь не уроню, а жизнь в твоих руках.