- Сын мой, Господь дал тебе глаза, чтобы видеть и творить, к чему ты копируешь то, что уже есть?
Энди отступил на шаг от батюшки. Тот был, как и подобает попу в русской церкви, уже в летах, невысок и грузен, а выражение лица имел слегка надменное и грустное. Его чёрная, богато расшитая золотом ряса сияла, а седая окладистая борода была подобна лопате. Огромный золотой крест на цепи чуть тоньше чем корабельная лежал на круглом словно барабан пузе, что был обтянут бордовым подрясником, а главное, взгляд голубых, пронзительно ясных глаз не вызывал желания спорить. Впрочем, Энди и не собирался этого делать. Чуть смущённо и отведя взгляд в пол, он произнёс.
- Должен же я как-то себя развлекать.
Батюшка усмехнулся.
- Полно развлечений в мирской жизни, а в Храме Божьем не место праздной ерунде.
Он нахмурился и протянул руку.
- Что? - удивлённо спросил Энди.
- Рисунок, сын мой, отдай-ка мне.
- Но...
Энди замялся, разговор начал привлекать внимание окружающих, собравшихся на воскресную службу прихожан.
- Отдай. - властно и настойчиво повторил батюшка.
Энди вынул блокнот и вырвал лист, затем протянул святому отцу. Тот без промедления поднёс его к огню свечи и тот мгновенно вспыхнув, необыкновенно быстро сгорел.
- Писать картины можешь, а святых нет! Сие дело только тех, кто церкви близок.
Энди смущённо переминался с ноги на ногу. Кое кто из прихожан покивал головой, одобрительно глядя на батюшку. Тот, более не затягивая, приступил к службе.
БЛОШИНЫЙ РЫНОК
Когда Энди вышел на улицу, ему показалось, что он снова жив. Отчего в церкви у него возникало чувство усмирения и покоя, подобное смертельному сну? Толи от магического сияния золота и свечей, толи от ладана, коим в изобилии приправляли свои проповеди служители церкви? Он не хотел разбираться в этом сейчас. Он брёл по Манхеттену в сторону Green Flea, который располагался на Columbus Avenue, между 76-th и 77-th Street. Там продавали свои картины никому не известные, но порой талантливые художники. Его страсть к блошиным рынкам появилась ещё в далёком, голодном и нищем детстве. Именно блошиный рынок был тем местом, где можно было найти те самые, драгоценные для любого пацана сокровища, стеклянные шарики, старые пластинки и кучу всяких непонятных, а порой и загадочных предметов.
Энди уже неспеша шёл вдоль рядов сокровищ. Старинные вазоны и портреты, облезлые рамы и мутные холсты, возможно, среди всех этих картин есть неизвестные никому шедевры. О, как он мечтал, будучи ещё юнцом, вот так прогуливаясь мимо полотен, однажды увидеть её, ту самую, никому ещё не известную картину великого Микеланджело или Моне! И тогда, как наивно полагал маленький Энди, мир заиграет новыми красками, закончится нищета и наступят тучные, такие желанные для голодранца дни.
Но время шло, складываясь в дни и недели, а затем в месяцы и годы, а чуда всё так и не происходило. И вот однажды он, пацан, решил сам, во что бы то ни стало, разбогатеть. Что же было у маленького Энди в запасе для стремительного и точного удара по обществу, чьё мнение порой столь необходимо нам для собственной самооценки?
Он чувствовал в себе необыкновенную лёгкость и пустоту, отсутствие догм, а главное, понимание ничтожности и убожества своего положения, отсутствие возможности проиграть, так как не может проиграть тот, кто и так уже на самом дне.
Пустота и звенящее чувство превосходства, умение скрыть подлинное отношение к предмету и одновременно глубокое, философское видение корней, порождавших так называемые мировые культурные ценности, дало Энди уверенность в собственном превосходстве над окружавшими его ровесниками, а затем и людьми старшего возраста.
Однажды ощутив сладкое, вязкое и такое умиротворяющее чувство озарения и превосходства, что даёт признание твоей работы зрителем, он более не мог себя сдерживать. Подобно наркоману, чей метаболизм развит до предела, он требовал всё большие и большие дозы признания и когда его не осеняло, когда он не чувствовал, что зацепил общество, Энди пугался, что его дар, быть пошлым и посредственным - улетучился.