Нет, они не были дураками, когда спонсировали «Платформу» и «Седьмую студию», а потом отдали Серебренникову Театр им. Гоголя.
Я хорошо помню, как это было. Какое-то время редакция журнала «Сноб», где я работаю, и Театр им. Гоголя обретались по соседству. Закопченный кирпич позапрошлого века, толпы приезжих, очередь из бомжей, приходивших сюда по четвергам в центр социальной помощи, где доктор Лиза Глинка раздавала им бесплатную еду. Ну и, конечно, Курский вокзал — главный энергетический центр, заряжающий своей предотъездной, предстартовой лихорадкой.
«Поезд до Симферополя отправляется с восьмого пути». Сколько раз моя душа тоскливо обмирала, слыша этот механический голос. Бросить все, купить билет, через сутки увидеть море… «Давно, усталый раб, замыслил я побег». Но нет, тащишься дальше по бесконечному тоннелю, где торгуют черешней, колготками и черствыми пряниками, где до сих пор висят указатели: «К Театру им. Гоголя».
Уже шесть лет, как нет такого театра, но почему-то никому в голову не придет поменять таблички. Может, потому что там, в темных подземельях и катакомбах, где скребутся мыши и решаются наши судьбы, знают, что «Гоголь-центр» — это ненадолго? Зачем зря стараться? Может, завтра это опять будет Театр Транспорта, каким он был когда-то в конце 1940-х.
Кирилл сам рассказывал мне, что этот Театр открыли по приказу какого-то сталинского наркома, мечтавшего увидеть свою пассию, опереточную артистку, в главных ролях и на собственной сцене. Что она там пела, уже никто не помнит. Как водится, наркома сгнобили, пассию прогнали вон, но массивная бронзовая люстра и деревянные панели на потолке от времен их любви и владычества остались. Кирилл их не тронул, когда задумал все сломать и переиначить в пространстве бывшего Театра им. Гоголя.
— Завтра уже ничего здесь этого не будет, — радостно повторял ты, показывая пальцем в сторону изношенных кресел партера и дряхлых кулис.
Про судьбу актеров Театра им. Гоголя он мне так тогда ничего и не сказал, хотя вопрос, что будет с ними, напрашивался сам собой. Ведь многие из них прослужили в театре по тридцать и более лет. Не то чтобы они так уж были страшно привязаны к своему бывшему худруку Сергею Яшину, но страх оказаться выброшенными на улицу заставил их сбиться в дружную стаю и начать атаку за свои права в министерских кабинетах. В конце концов компромисс был найден и скандал кое-как погашен, но эхо первого конфликта прозвучало тревожно, как удар колокола, «который звонит и по тебе»: надо быть осторожнее, дипломатичнее, осмотрительнее. Не рубить сплеча, не обещать слишком много, не спешить менять все слишком радикально.
Впрочем, сил и денег на что-то капитальное у Кирилла все равно не было. Новое название придумали, стены кое-где побелили, а где-то ободрали до кирпичной кладки. Туалеты стали ярко-красными, как пожарное депо. Получилось модное транзитное пространство, где можно было пересидеть в окружении разных милых теней прошлого. Тут же фото в полный рост К. С. Станиславского, В. И. Немировича-Данченко, Вс. Мейерхольда, А. Эфроса с их мудрыми сентенциями. Зачем-то они были ему нужны, домовые русского театра.
Вообще я много раз замечал, что к былым легендам и мифам Кирилл гораздо чувствительнее, чем может показаться на первый взгляд. Он о них думал и читал больше, чем все его сверстники-режиссеры. До сих пор помню его давнее интервью в «Коммерсанте», где он с жаром объяснял, как хочет извлечь Татьяну Васильевну Доронину из ее колумбария на Тверском бульваре, чтобы все увидели, что она все еще живая и прекрасная. И может быть, один из лучших его театральных эпизодов в «Маленьких трагедиях» — это «Пир во время чумы», поставленный как его персональное «Соло для часов с боем». Здесь царят и торжествуют те самые актеры и актрисы Театра им. Гоголя, которых он не уволил. Очень пожилые люди в окружении ветхих афиш и пожелтевших фотографий, во всеоружии своих воспоминаний и актерских штампов, разыгрывают прощальный бенефисный «Пир» перед тем, как санитары грубо разведут их по больничным палатам. И кто знает, может быть, это был своего рода оммаж Серебренникова тем, перед кем он испытывал чувство вины, кто был им обижен или несправедливо отвергнут? Многие увидели в этом иронию и сарказм, а я почувствовал нежность и раскаянье.