— Виталий Яковлевич, как вы? Потерпите. Я сейчас вызову скорую и отвезу вас в Склиф, — причитал я, склонившись над ним.
— Не надо, лучше помогите подняться.
Кое-как с моей помощью встает на ноги. Слава богу, кажется, в состоянии сам передвигаться.
— Тогда я сейчас вызову машину, и мы поедем домой.
— Зачем домой? Мы же собирались в ресторан.
— Но ведь надо выяснить, нет ли перелома?
— И что с того? Это не повод, чтобы отменять наш ужин.
Я подставляю ему плечо, и мы медленно бредем в сторону «Bon», как два бойца, покидающих поле брани.
«Что мы делаем? — думал я про себя. — Его надо везти в больницу».
И тут же у себя над ухом слышу его сдавленный шепот.
— Представляете, он плакал, глядя на нее.
— Кто-о?
— Антон!
— На кого?
— На Грету Гарбо.
…Мы долго сидели в полутемном ресторане, ели какую-то подозрительную еду. Раз пять с разными вариациями я должен был выслушать историю прозрения генерального директора канала, впервые увидевшего великую шведку, и при этом с ужасом наблюдать, как правая рука Вульфа постепенно раздувается до размеров боксерской перчатки.
— Виталий Яковлевич, что у вас с рукой? Болит?
— Болит.
— Но ведь надо что-то делать!
— Надо. Но вначале мы посмотрим, что у них тут с десертами.
На следующий день выяснилось, что, конечно, у него был перелом. Причем не первый. Рентген показал, что Вульф уже падал полтора года назад на ту же самую правую руку, только когда и где, он не мог никак вспомнить.
— Кажется, это было прошлым летом в Биаррице.
— И вы не обратились тогда к врачу?
— Мой дорогой, как вы не понимаете, в моем возрасте ходить по врачам уже просто неприлично. К тому же мне было чем заняться в Биаррице.
Увы, уже очень скоро настал момент, когда больничные палаты стали для него привычными декорациями, а врачи — едва ли не главными собеседниками. О своей тяжелой болезни он сообщил нам с женой мимоходом, как о чем-то малозначащем и не заслуживающем долгих обсуждений. Только под моим напором он нехотя назвал диагноз. И тут же насмешливо отверг мои пылкие уверения, что врачи могли ошибиться, быстро свернув разговор на совершенно другую тему.
Сейчас, когда я вспоминаю Вульфа, то думаю, откуда у этого изнеженного сибарита, совсем не мужественного на вид человека была такая невероятная сила воли, такая внутренняя готовность к любому пусть даже неравному бою, такая решимость идти во всем до конца. Что за этим скрывалось, кроме генов и мощной еврейской крови? И не нахожу другого ответа — это жажда жизни. В нем жила энергия многих великих и совсем безвестных артистов, которых он любил, кому поклонялся, посвящал свои книги, телепрограммы, статьи. Избрав Вульфа в качестве собственного полномочного посла и представителя, они придавали ему дополнительные силы, поддерживали в трудные минуты, вносили смысл в его одинокую холостяцкую жизнь.
На восьмом десятке, уже тяжело больной, не имея никакого опыта «руководящей работы», он взялся руководить загибавшимся радиоканалом «Культура» и неожиданно вытащил его. Что-то интересное и там стало происходить, по-новому зазвучали голоса Людмилы Гурченко, Аллы Демидовой, Татьяны Дорониной. Это все Вульф. Его воля, его непобедимое стремление вырваться самому и вырвать своих любимых из сгущающегося мрака безвестной старости. Он чувствовал себя за них, живых и мертвых, в ответе. И, наверное, секрет многолетней притягательности его «Серебряного шара» в том и заключался, что это был один бесконечный сериал о любви, о мужестве жить, об умении «держать спину» в любых обстоятельствах и скромно, с достоинством нести свой крест. Всё по Чехову.
Виталий Вульф так жил сам, так и ушел, захватив с собой только том писем Марины Цветаевой в свою последнюю больницу.
И первое, что я услышал, переступив порог его палаты, были слова:
— Как же она его любила!
— Кто?
— Марина.
— О, господи! Кого?