Больше всего поражал контраст между той Степановой, которую все знали много лет как орденоносную Гертруду (Героя социалистического труда), партийного босса МХАТ СССР им. Горького, и той любящей, юной, пылкой Линой, какой она предстает в переписке с Николаем Эрдманом. Как будто речь шла о двух совсем разных женщинах, смотревших из зеркала времени и не узнававших друг друга. Ни разу за эти годы Степанова не брала письма в руки, но всегда про них помнила и берегла и вот даже согласилась издать. Безо всяких купюр. Не знаю, что в этом жесте было больше — желания оправдаться? Вновь пережить томительные и ослепительные мгновения главной любви ее жизни? Или это был ее окончательный расчет с прошлым, которое все еще жгло и требовало отмщения? Кому? За что? За все! И с той же свирепой решительностью, с какой ее Елизавета Английская подписывала и отшвыривала от себя смертельный приговор Марии Стюарт, Степанова предъявляла миру горькую правду о своей загубленной любви и несчастливой жизни.
Наверное, до конца оценить этот душераздирающий жест старой актрисы тогда смогли лишь немногие. Слишком давил образ государственной дамы, жесткой и непреклонной, какой Степанова продолжала оставаться на памяти нескольких поколений зрителей и театралов. Сочувствия, а тем более нежности ни она, ни ее многочисленные героини, как правило, не вызывали. Она и не рассчитывала на это. В ней начисто отсутствовала всякая мхатовская сентиментальность, душевность, сострадательность. Она как никто умела быть на сцене холодной и черствой. Но при этом от нее невозможно было оторвать глаз. Помню ее Принцессу Космонополис в «Сладкоголосой птице юности», и Патрик Кэмпбелл в «Милом лжеце», и фантастическую Аркадину. Актрисы, одни актрисы… Она знала про них всё и наверняка чуть-чуть презирала за фальшь, за потребность беспрерывно кого-то играть и все время ждать аплодисментов. «Как меня в Харькове принимали», — коронную фразу Аркадиной в последнем акте «Чайки» она произносила с той задумчивой, отстраненной нежностью, от которой перехватывало дыхание. Так можно вспоминать только мгновения неземного блаженства. Понятно, что все главное в жизни вершилось там, в Харькове, а здесь, сейчас, в имении брата Сорина рядом с этими стертыми, потухшими людьми — одна беспросветная тоска и прозябание.
Никогда не забуду, как она играла Любовницу во «Все кончено» Эдварда Олби. Спектакль был не о ней и поставлен не для нее. Олег Ефремов задумал устроить своего рода театральный бенефис к юбилею другой великой актрисы Марии Ивановны Бабановой, конечно, не без тайного расчета повторить грандиозный успех «Соло для часов с боем». Во времена застоя особым успехом у зрителей и начальства пользовались спектакли с большим количеством пожилых и даже совсем ветхих народных артистов. Что-то было в этом от смертельного циркового аттракциона: никто не знал, доиграют они до конца или нет. Присутствие неотложки, дежурившей у служебного входа театра, ясно намекало, что спектакль может стать для кого-то из участников последним. И в этом случае уже не имело значения, играют они себя или чужую немощь, помнят ли толком текст или несут полную отсебятину? Скажите спасибо, что живы. И уже один этот факт заслуживал дружных и восхищенных аплодисментов в финале.
На это, в сущности, и рассчитывал Ефремов, приглашая уже очень больную и давно не игравшую Бабанову во МХАТ. Неподвижно она просидела все два акта в центре сцены, практически не вставая с кресла, изображая надменную и вздорную барыню, какой, впрочем, она и была в жизни. Своим непотускневшим, хрустальным голосом она старательно выпевала многословные монологи Олби под шепот суфлера, который был слышен даже в последних рядах партера. По контрасту с ней Степанова была сама моложавость, стремительность и легкость. За весь спектакль, похоже, даже не присела. Ну, может, только один раз на краешек стула, чтобы тут же легко вскочить и продолжить свои хищные кружения по сцене. Походка, прическа, make up, туфли на высоких каблуках, меха, картинно спадающие с плеч, — все безупречно и выверено до миллиметра. Одним своим победительным видом она хотела продемонстрировать залу и престарелым партнерам, что лично для нее ничего не кончено. Особенно это было заметно на поклонах. Актеры, счастливые, что дотянули до финала, и полумертвые от усталости, были, кажется, не в силах пошевелиться. И только одна Степанова с сияющей улыбкой, легко, как молодая, все нагибалась и нагибалась, подбирая летящие на сцену цветы. Все цветы ей, все аплодисменты ей одной. При чем тут Бабанова? Я ловил в этот момент взгляды других актеров. В них были зависть и насмешка: «Ну что это она тут распрыгалась!»