Но Степановой нравилось не столько выглядеть, сколько чувствовать себя моложе, бодрее и энергичнее своих сверстников. При этом в жизни она нисколько не молодилась и даже, похоже, не помышляла о радикальных метаморфозах «милого лица», возможных только с помощью хирургического вмешательства. Ей это было не нужно. Просто, вернувшись к себе в гримерку, она смывала с себя роль и чужой возраст, а затем, облачившись в неизменную броню — английский костюм одного и того же фасона много лет подряд, — вновь становилась скучноватой, застегнутой на все пуговицы пожилой дамой со скрипучим голосом. Той самой, которую обычно показывали по Центральному телевидению в дни юбилеев и государственных праздников, как один из самых узнаваемых и важных символов советского театра. И эта ее непробиваемая советскость, и многолетняя партийность, и верноподданнические речи, которые она исправно произносила по поводу и без, сильно мешали разглядеть в ней что-то другое, кроме официоза и бездушия многоопытной народной артистки СССР.
Про личную жизнь ее было известно немного. Во всех энциклопедиях она фигурировала как вдова писателя Александра Фадеева, автора «Разгрома» и «Молодой гвардии», покончившего с собой в 1956 году. От этого брака остался сын Миша. Еще у Степановой был старший сын Саша, который был недолго женат на Людмиле Гурченко, чем, собственно, и прославился. Неудачливый актер, хронический алкоголик, но, судя по фотографиям и ранним фильмам, в молодости — редкий красавец. Про его отца ничего неизвестно. Вульф намекал, что это был какой-то большой гэбэшный чин, на связь с которым Степанову толкнула жертвенная любовь к Эрдману. Якобы от этого человека зависела судьба ее возлюбленного: оставаться ему гнить в Енисейске или перебраться в Томск, где, несомненно, у него было гораздо больше шансов вести человеческую жизнь. Легенда гласит, что и она сама туда собиралась переехать и даже готова была бросить любимый МХАТ. За этот перевод Эрдмана ей пришлось расплатиться по полной. История вполне в духе Великой Французской революции. Но потом с Томском произошел страшный облом. Туда в конце концов перебралась законная жена Эрдмана. А Степанова осталась в Москве с маленьким сыном непонятно от кого, зато с неожиданно открывшимися перспективами на блестящую карьеру. Знатоки эпохи уверяют, что такой бурный карьерный взлет не мог бы случиться без серьезной протекции и высоких связей, которыми, по слухам, обзавелась к тому времени молодая актриса. Впрочем, очевидных доказательств нет, зато есть роли Степановой, вошедшие во все учебники по истории отечественного театра, есть легендарное имя, которое на одних связях никогда не сделаешь, и огромная жизнь, в которой сошлись множество самых неожиданных сюжетных линий, судеб, историй, имен и характеров.
Я это остро почувствовал тогда, на вечере в Доме актера. Маргарита Александровна Эскина придумала даже что-то вроде декорации: черный рояль, цветущее вишневое дерево, осыпающееся шелковыми белыми лепестками, а в центре — старинное кресло, как будто перекочевавшее из дома Прозоровых или имения Раневской. На него и усадили главную героиню в надежде, что по заведенной традиции она обрушит на зрителей потоки воспоминаний. Но Степанова была на удивленье тиха, немногословна и больше была настроена слушать, чем говорить. Ее интересовало, какое впечатление произвела переписка с Эрдманом на людей нынешнего времени. Какими глазами они прочли письма из прошлой жизни? Что нового для себя открыли? Ей совсем не хотелось слушать славословия в свой адрес. Она ждала острых вопросов и готова была на них отвечать. Но впрямую спрашивать ее о том, как она выцарапывала Эрдмана из ссылки, никто не решился. Да и драматические перипетии ее мхатовской жизни 1930-х годов казались довольно взрывоопасной темой. Поэтому доминировала тональность элегии, которую с самого начала задал Вульф, а все выступавшие лишь старательно ее поддерживали.
К тому времени она уже ушла из МХАТа, разделу которого не смогла или не захотела воспрепятствовать. По мнению участников событий, которым можно доверять, Ефремов фактически купил лояльность Степановой обещанием оставить у себя в театре ее сына Сашу, с которым сам был в затяжной ссоре. Она пошла на мировую с тяжелым сердцем, хотя Татьяну Доронину, возглавившую фронду, не любила. В числе уволенных и обиженных оказалось немало ее бывших партнеров и товарищей, которые после раздела МХАТа навсегда вычеркнули номер ее телефона из своих записных книжек. Впрочем, в тот момент трудоустроить гибнущего сына для нее было важнее дружеских привязанностей.