Через героя свой драмы — профессора Гранатова — автор рассказывал о тех извилистых и темных путях, какими пробираются через события революции тайные ее враги — карьеристы, предатели и приспособленцы, скрывающие под ортодоксальной фразеологией свою сущность хищника, беспощадного и циничного.
В то время (1928 год) самая постановка такой темы обнаружила у драматурга большую проницательность и общественную прозорливость.
И вместе с тем пьеса эта не сыграла той роли, которую предназначал ей замысел автора. Она не имела должного общественного резонанса. История профессора Гранатова, рассказанная драматургом со сцены, показалась и критикам и зрителям во многом неправдоподобной и выдуманной.
На сцене разыгрывалась французская мелодрама авантюрного типа по всем установленным законам этого жанра. Герой пьесы был наделен всеми атрибутами традиционного театрального злодея, совершающего преступления именно так, как их совершает герой пиксерекуровских мелодрам. Социально-психологическая ткань этого образа была скрыта под сетью занимательных сценических положений, взятых из арсенала классической мелодрамы и развивающихся не в силу определенных сегодняшних жизненных условий, но в силу сценической логики, присущей этому жанру.
Острая политическая тема ваших дней была вдвинута в рамки авантюрной драмы прошлого столетия, в свое время прочно опиравшейся на конкретный общественный быт и определявшейся им.
События, показанные в «Человеке с портфелем», благодаря этому и стали в значительной мере сценической выдумкой, театрально занятной и эффектной, но теряющей непосредственную связь с сегодняшним днем.
Театр Революции подхватил именно эту сторону пьесы Файко, создав на сцене в ряде эпизодов условную полу фантастическую обстановку, которая еще сильнее переводила действие драмы в план театрального вымысла.
В «Улице радости» Н. Зархи тема о классовых боях в современной Англии была раскрыта в приемах сентиментальной мелодрамы диккенсовского типа. Сложность и острота сегодняшних социальных конфликтов перешли в план элементарного противопоставления бедных и богатых, добрых и алых людей.
В «Улице радости» есть и классовая борьба, и стачки, и предательство лейбористских вождей, и расстрел полицией рабочей демонстрации. Но все это овеяно каким-то смягчающим флером. Социальные конфликты затушеваны и стилизованы. Дыхание классовых схваток сегодняшней Англии переходит в лирический вздох над судьбой угнетенных и обиженных людей.
Все время кажется, что действие происходит не в наши дни, но в середине прошлого столетия, в «доброй старой Англии» Диккенса. Ведь и тогда существовали отвратительные хозяйки-ведьмы, набожные ханжи, которые колотили детей и доводили их до чахотки. Ведь и тогда жили и процветали ростовщики, принимавшие от бедноты под залог последнее платье и домашнюю утварь. И тогда бедняков выбрасывали из их лачуг за невзнос квартирной платы. И тогда существовали светлые личности, приходившие на помощь угнетенным.
Все эти люди и события сошли в пьесу Зархи с листов многостраничного английского романа XIX века, сентиментального и нравоучительного.
Драматург старается обострить конфликты своей драмы, чтоб довести их до современного звучания.
Нежная, тихая Долли дает пощечину своему жениху, лейбористу Хилтону, предавшему интересы рабочих. Мальчик Луиджи умирает непримиренным со своей мучительницей миссис Гоукер; у Диккенса он обязательно произнес бы трогательную речь перед смертью, и сердце нехорошей леди не выдержало бы и растопилось в слезах. Старый портной Рубинчик погибает, сраженный пулей полисмена, стрелявшего в толпу рабочих.
Но все это не делает пьесу современной. Происходит это потому, что, обостряя драматические ситуации, подкрепляя их конкретными социально-политическими мотивировками, драматург в то же время оставляет нетронутой характеристику действующих лиц. В персонажах «Улицы радости» очень мало действенного начала. Они — лиричны по преимуществу. Особенно сильно это сказалось на положительных образах мелодрамы.
Следуя традициям диккенсовской мелодрамы, Зархи делает их мечтателями, задумавшимися людьми. Тоскует о лучшей жизни мальчик Луиджи, мечтает Долли, мечтает Рубинчик. Сам Спавенте, стреляющий в портреты своих врагов, — только чудак, не нашедший своего места в жизни.