Именно так движутся образы-характеры персонажей в проблемной индивидуалистической драме. В этом пути есть большая цельность и устремленность. На нем создаются завершенные человеческие характеры, наделенные индивидуальной и страстной мыслью. Классический пример подобного построения образа дают такие ибсеновские драмы, как «Нора» или «Доктор Штокман».
Но применение такого принципа в современной драме не дает желаемых результатов.
Образ профессора Бородина в афиногеновском «Страхе» почти на всем протяжении пьесы построен по образцу «замкнутого сосуда». Бородин скапливает в себе постепенно энергию для взрыва, откладывая в своем сознании одно впечатление за другим, один вывод за другим. Взрыв близится, стеклянные стенки колбы дрожат от распирающей их изнутри силы. Бородин готовится вылить свою мысль в действие, идя прямым путем к роковому конфликту с окружающим миром.
Но в последний момент в «колбе» открывается естественный выход. Накопленная энергия разряжается в пустоту, не вызывая серьезных последствий. Бородин внезапно отказывается от сопротивления и признает свою неправоту. Конфликт неожиданно исчезает, а характер героя переламывается, как палка под прямым углом, теряя свои отличительные черты, свою целеустремленность и своеобразие. Из него в одно мгновение выкачивается воздух.
В тех же приемах развертывается образ Клауса Маурера в «Суде» Киршона — другого сторонника ибсеновской поэтики драмы. Герой «Суда», пожилой рабочий с социал-демократическим партийным билетом в кармане, захвачен честолюбивыми стремлениями. Они овладевают его сознанием. Он втягивается в ожесточенную политическую борьбу. Рядом с ним социал-демократические вожди совершают преступление за преступлением, предательство за предательством. Маурер сам принимает в них посильное участие, обманывая своих вчерашних товарищей. Мысль его складывается в одном направлении: близится переход ее в непосредственное действие. Линия Клауса идет неуклонно по восходящей драматической «кривой». Это — путь предателя, честолюбца, карьериста, который, наверно, в финале драмы своими руками расстреляет близкого товарища, сына или дочь.
И неожиданно этот путь обрывается. Движение характера искусственно останавливается и делает поворот на 90 градусов в обратную сторону. Это внезапное исчезновение характера обусловлено тем, что замысел драматурга был один: показать политическое прозрение рядового социал-демократа, а средства для его осуществления были выбраны им из арсенала иного назначения.
Персонаж, на котором драматург хочет разрешить сложную социально-психологическую проблему, берется им замкну-то. Он как бы растет из самого себя: герой не замечает того, что делается вокруг него, сохраняя девственность своего сознания, свою социальную слепоту до финального момента драмы.
В действительности же трудно предположить, что до этого момента герой в сегодняшних условиях классовой борьбы мог представлять из себя герметически замкнутый «сосуд», на манер Штокмана. Тот же Бородин из «Страха», при всей его отгороженности от жизни в своем научном кабинете, пережил четырнадцать лет революции, стоял в очередях за академическими пайками, доставал охранную грамоту на квартиру, заседал в различных комиссиях, читал газеты. При той быстроте, с какой он отказался от своей позиции в конце драмы, нужно предположить, что воздействие на него факторов внешнего мира было довольно сильным.
Смысл психологических переломов у людей типа Бородина в наши дни состоит в том, что внутренняя вера в правоту своих позиций была у них надломлена в результате многолетней практики революции.
Отказ такого Бородина от своих позиций был подготовлен теми «раковинами», которые образовались в его психологии под воздействием революционной действительности.
Прощупать эти «раковины», увидеть эти процессы — значит подсмотреть ту огромную работу, которую проводит новый общественный класс в сознании своих перестраивающихся попутчиков. Закрепить их в художественной ткани образа — значит создать современный характер такого человека, подточенный противоречиями, находящийся в движении, не имеющий монолитной цельности.
Бородин же в «Страхе» лишен этих «раковин». Он не имеет за собой социальной биографии, оставаясь замкнутым в самом себе. Перелом в нем происходит механически и мгновенно, не опираясь на его предыдущий опыт.
Приблизительно то же самое происходит и с Клаусом Маурером в киршоновском «Суде». Автор делает его неправдоподобно нечувствительным к внешнему миру. Он оставлен наедине с собой. Недаром свое последнее решение, свой выход из замкнутого состояния он вынашивает в долгой сцене молчания. Покаяние Клауса в финале — это не переход в новое качество, но ничем не объяснимый акт внезапного самоотречения.