Смесь фарса и гиньоля дурного тона определяет стиль этого неудачного спектакля. Театр Красной Пресни считается в театральных кругах новаторским. Но подлинного новаторства, новаторства идеи в его спектаклях мы не найдем. Новаторство театра ограничивается трюками, технической выдумкой, к тому же очень бедной и ограниченной до масштабам. Театр хочет удивить зрителя необычайностью сцены, вынесенной в зрительный зал, и крикливой пестротой своих спектаклей.
В основе последних работ театра лежит грубый натурализм приемов, соединенный с ослабленным идейным замыслом.
В «Разбеге» это чувствовалось не так сильно. Острый, политически злободневный материал повести В. Ставского был чересчур близок и понятен аудитории. То, чего не было в спектакле, досказывал сам зритель. В «Железном потоке» чисто внешний характер новаторства Охлопкова обнаруживается с чрезмерной ясностью.
Что можно сказать об исполнителях «Железного потока» — лоскутного, грубо натуралистического, не имеющего четкого замысла спектакля?
В инсценировке нет ни одного связного, живого образа. Здесь актеру играть не приходится. На его долю остается невеселая участь надрываться, ломать руки и выкидывать разнообразные «коленца».
Добросовестность, с которой проделывает все это труппа театра, заслуживает лучшего применения.
Прежде всего — это талантливо. И как все талантливое, пьеса и спектакль поражают своей неожиданностью, новизной открытия, «лица необщим выраженьем».
Раздвигается первый занавес, играет музыка, и с огромного белого холста второго занавеса вырастает в зрительный зал фигура комсомольца с поднятой рукой и с открытым улыбающимся, немного торжественным лицом.
Краски этого полотна нарядны; в них есть легкость и прозрачность. В самой фигуре комсомольца, обтекаемой воздухом, дана веселая приподнятость и праздничность.
Поднимается второй занавес, и перед зрителями — просторная белая комната с легкими занавесками на больших окнах; много воздуха и света.
На сцене появляются два персонажа комедии. Один из них выходит к авансцене и в шутливой речи, словно конферансье, знакомит зрителя с местом действия и с хозяйкой этой комнаты.
Спектакль начинается легко, как игра, как импровизация. И этот импровизационный стиль сохраняется до самого конца представления. Действующие лица перебрасываются на сцене вольными репликами, эпиграммами и афоризмами. Они подхватывают друг у друга слова, отбрасывая их, словно упругие и легкие мячи. Диалог развивается непринужденно, реплики связываются неожиданно и рождают новые ситуации.
Действие движется как будто самопроизвольно, не по заранее задуманному сценарию, но словно случайно цепляясь за отдельные слова и делая внезапные повороты. Оно развивается в прихотливом свободном рисунке.
Текст в этой комедии является основной действенной тканью пьесы. Он динамичен и точен по выбору слов. В нем есть та легкость, та простота и прозрачность, которые идут от ясного глаза художника, от продуманной мысли и отчетливого замысла. Когда слушаешь эту талантливую комедию, приходят на память слова Теофиля Готье: «Я швыряю свои фразы в воздух, как кошек, зная, что они упадут на ноги».
Действительно, реплики и монологи соловьевской комедии словно взлетают на воздух. Конца тирады не предугадываешь, кажется, что рассуждения персонажа отрываются от прямой темы диалога, стремительно уходят вверх, делая петли и повороты. И неожиданно одна или две фразы падают на землю, возвращают разговаривающего к исходной теме и освещают ее по-новому, меткой афористической сентенцией.
Испытываешь удовольствие от этой мастерской игры со словом, в которой на глазах у зрителя, словно в физическом воплощении, рождается, созревает и формулируется остроумная мысль, возникают разнообразные положения и складываются образы персонажей.
Это — не игра метафорами и афоризмами, не каскад слов, подобранных по чисто формальному признаку, но умное искусство организованной человеческой мысли, выраженной в лаконичных и точных словах.
Комедия В. А. Соловьева написана в стихах. Мы отвыкли от стихов на театре. Пятистопный ямб традиционной стихотворной драмы кажется нам скучным и тяжеловесным, чересчур стилизующим словесный материал. Даже классика требует сейчас другого стихотворного перевода, для того чтобы текст пьес доходил с наибольшей остротой до зрителя.