Бледно сыграна роль Бориса С. Яровым. Образ Кулигина — этого трогательного мечтателя и философа — снижен и измельчен в трактовке театра (артист С. Калинин). Ему дан мелкий, нехарактерный грим, очень незначительная, словно запыленная внешность.
Зато прекрасно проведена Б. Добронравовым роль Тихона. Образ забитого купеческого сынка сделан артистом очень тонко и в серьезных драматических тонах. Добронравов играет свою роль сдержанно, искренне и тепло. Превосходно, с большим драматизмом, проведена им финальная сцена у тела мертвой Катерины.
Остро сыграна М. Тархановым роль Дикого. Кудряш (Б. Ливанов) и Варвара (О. Андровская) даны исполнителями в обычном бытовом рисунке.
Декорации И. Рабиновича внешне достаточно эффектны. Но они тоже иллюстративны, в них отсутствует общий художественный замысел.
Этот спектакль — не поражение театра. Он сделан с корректностью и мастерством. Временами в нем Островский волнует зрителя. Но в нем мало жизни, и он, бесспорно, ниже возможностей Художественного театра.
За последние годы классики явно оттесняют на второе место советских драматургов. Они проникают даже в такие театры, как Театр Революции или Театр Красной Армии, имевшие до сих пор очень строгий и последовательный подбор современного репертуара. А в последний сезон классики буквально наводнили советскую сцену.
Такое чрезмерное увлечение классическим репертуаром обычно пытаются оправдать ссылками на еще недостаточно высокий уровень сегодняшней советской драмы. Советская драматургия еще слаба. Ей нужно поучиться у замечательных драматургов прошлого искусству строить действие и создавать человеческие характеры. Пока она этим не овладеет, нужно открыть широкую дорогу на сцену великим художникам мировой драматургии. Живое соревнование с классиками будет только полезно для наших драматургов. В то же время оно поможет более быстрому росту актерского мастерства.
Так, как правило, отвечают представители наших театров, когда их спрашивают о причинах необычайного классического поветрия, охватившего сцену.
Аргументы как будто неотразимые в своей логичности. Но — странное дело, — всматриваясь внимательно в классические спектакли, идущие на московских сценах, во многих из них мы не находим как раз того классического совершенства, на которое с таким пафосом ссылаются наши театральные деятели, говоря о классиках.
Действительно, очень часто театры берут превосходное классическое произведение, написанное с блестящим мастерством, и делают из него плохую пьесу, скомпонованную так неуклюже, как будто ее писал малоопытный начинающий драматург. Прославленное произведение оказывается лишенным элементарной композиционной цельности, сюжетного единства. Превосходно написанные роли превращаются в маловыразительные эскизы или плакатные фигуры, не имеющие единого стержня, распадающиеся зачастую на составные элементы.
И наконец, идея, положенная в основу драмы, исчезает, оставляя после себя пустое место, иногда наскоро прикрытое каким-нибудь громко звучащим тезисом, учебной формулой социально-экономического порядка.
В таком виде классик выглядит гораздо более беспомощным, чем подающий надежды советский драматург.
Театр приходит к результатам, противоречащим его формальным обещаниям. Убегая от пьес плохого качества, он на деле культивирует и утверждает их, незаконно освящая их именем классика.
В самом деле, каким беспомощным и слабым произведением оказался шекспировский «Антоний и Клеопатра», поставленный в Камерном театре. В спектакле отсутствует самостоятельный художественный замысел. Искромсанная чересчур смелой рукой, сшитая с кусками из исторической комедии Шоу и с обрывками текста из пушкинских «Египетских ночей», трагедия Шекспира потеряла печать гения, утратила выразительность образов, силу своей мысли. Она распалась на серию бледных сцен, скупо иллюстрирующих карьеру «нильской змейки», легендарной любовницы римских полководцев.
А между тем «Антоний и Клеопатра» одна из самых глубоких шекспировских трагедий, которая и сейчас поражает не только художественной силой, но и удивительный чувством исторической правды. В характере Антония с замечательной выразительностью развернута тема падающего Рима. Он еще стоит как будто нерушимый, этот город, ставший мировой державой. Его солдаты побеждают на суше и на море. В его казну стекаются богатства со всего света. У него еще есть мужественные полководцы с холодными жестокими глазами, с твердым шагом и трезвым умом. На его долю еще оставлены дни славы и великолепия. Но где-то глубоко внутри уже обозначилась первая трещина, уже начался процесс распада. Империя, выросшая на основе рабовладельческого хозяйства, идет к своему концу.