Такой же отказ от современного понимания Островского прозвучал и в прошлогодней постановке В. Сахновского «Последней жертвы» в Театре Красной Армии. Практическая купеческая вдовушка, которую Островский показывает с симпатией, но не без лукавой улыбки, предстала со сцены как трагическая страдающая героиня. И здесь театр послушно пошел за традициями дореволюционной сцены, не разгадав более тонкого замысла драматурга.
Такие необдуманные отступления назад часто встречаются в нашем театре. Они даже умножились за последние годы. Разочаровавшись в чересчур радикальных перелицовках пьес Островского, театр иногда ищет спасения в старых сложившихся канонах исполнения, не отдавая себе отчета в том, что они извращали Островского еще при его жизни.
В истории постановок пьес Островского на советской сцене особняком стоят ранняя работа Мейерхольда над «Доходным местом», «Горячее сердце» Станиславского и «Таланты и поклонники» в Театре-студии Р. Симонова. Спектакли эти не равноценны по своему общественно-художественному значению и различны по стилю. Но в них найдено сочетание психологической сложности человеческих образов Островского с заострением их социального облика. В этих спектаклях режиссерский замысел раскрывается прежде всего через актеров, которые создали центральные образы, действительно новые по своему звучанию и опирающиеся не на каноны прошлого исполнения, но на живое, современное осмысливание героев Островского.
Опыт этих спектаклей еще недостаточно учтен советским театром в целом. А в то же время именно в них намечена генеральная линия в сценическом освоении наследства Островского.
Истекший сезон в театре был полон неожиданностей. Он начался с широковещательных программ, с которыми выступили руководители почти всех московских театров, а закончился дискуссией о формализме и натурализме, где те же руководители выступали с резкой критикой своей собственной работы и работы своих театров.
Сезон начался с обещаний необычайного богатства и разнообразия, которое готовят наши драматурги, а заканчивается сейчас подведением скромных итогов из нескольких пьес, которые можно в той или иной мере назвать хорошими или просто приемлемыми.
Этот год был для театров годом беспокойств. Привыкшие за последнее время к широкой автономии в творческих вопросах, часто беззаботно относившиеся к своему репертуару и к качеству спектаклей — театры в один день оказались перед возросшими требованиями сегодняшнего зрителя. Статьи в «Правде» сформулировали более высокие задачи, поставленные перед театрами. Они открыли им глаза на новое содержание работы, которое уже давно стучится в их двери.
Не будем скрывать — это «открытие» произвело в театрах известное замешательство. Об этом свидетельствовали многие выступления на дискуссии о формализме, которая выросла в пересмотр путей театра за последние годы и широкой волной прокатилась по всем театральным площадкам. Сознание неполноценной творческой работы преобладало в этих выступлениях над ясным представлением о завтрашних путях театра. Какими средствами создавать более высокое по идейно-художественному уровню искусство? — этот вопрос стоял невысказанным за многими выступлениями на дискуссии. В сущности, он и определяет то беспокойство, которое поселилось сейчас в стенах каждого творчески живого театра.
Это родившееся беспокойство за свой дальнейший творческий путь может стать залогом более решительного совершенствования советского театра. Большое искусство рождается в упорных поисках и в неудовлетворенности достигнутым. Оно не знает длительных остановок и всегда ставит перед собой новые задачи.
Поэтому трудно переоценить значение истекшего театрального года с его дискуссиями по вопросам искусства. Оно неизмеримо больше того непосредственного результата, который мы имеем в виде нескольких десятков театральных постановок. Оно обращено в завтрашний день советского театра.