Это, скорее, ряд иллюстраций к повести, очень неполных, а иногда и случайных. Самая фабула развертывается где-то за пределами спектакля. На сцену попадают лишь отдельные вырванные куски, зачастую имеющие значение самостоятельных жанровых сцен (выборы в Учредительное собрание, «умирание» Магары).
Кроме того, общественно-психологическое раскрытие образа Виринеи — такого пленительного и яркого в литературном тексте повести — остается в пьесе затушеванным. Перед зрителем проходит на сцене довольно заурядная крестьянская женщина с некоторым наклоном к бунтарству, выражающемуся преимущественно в свободном взгляде на любовь. Вся жизненная история Виринеи показана в трех любовных эпизодах: уход ее от первого мужа, «флирт» с инженером и любовь ее к Суслову. Этот личный план часто заслоняет в Виринее черты женщины с новым общественным сознанием, так глубоко и просто очерченные в повести.
Можно было бы отметить еще ряд других погрешностей в пьесе. Но не в них дело.
«Виринея» интересна как пьеса-хроника, своего рода деревенское «обозрение», дающее ряд картин из жизни современной деревни, картин, написанных сочно, с большой остротой и наблюдательностью, выразительным, образным языком.
В спектакле наиболее интересные сцены как раз те, которые откровенно дают жанровые зарисовки быта революционной деревни.
Бытовая убедительность и свежесть отдельных сцен и фигур заставляет забыть отсутствие в пьесе объединяющего сюжетного начала, цельности общего замысла. Интерес к новой слагающейся общественной структуре современной деревни находит исход в показе отдельных бытовых штрихов, пока еще дающих только черновой материал для той деревенской драмы, появление которой на сцене в ближайшие годы можно с уверенностью предсказать.
Форма пьесы-хроники, пьесы-обозрения, непроизвольно начинающая утверждаться в репертуаре театров, наиболее остро чувствующих современный быт, — пожалуй, единственно закономерная и нужная в настоящий момент. «Обозрение» позволяет использовать быт на сцене в его подлинном виде, не стилизуя его условными методами так называемой «театральности». Оно обеспечивает наибольшую жизненную свежесть и современность бытовых кусков, показываемых со сцены. Только таким путем может прийти драматург и театр к созданию современной бытовой драмы.
И в этом — главное достоинство «Виринеи».
Артисты Вахтанговской студии подошли к своей задаче с хорошей серьезностью и простотой. Не приходится, конечно, говорить о том, что Студия сразу нашла исчерпывающие художественные приемы для показа со сцены бытовых персонажей современной деревни. Окончательные приемы для создания бытового спектакля не найдены еще ни одним театром.
В этой области мы пока имеем только начальные опыты.
Наиболее удались молодым артистам Студии опять-таки чисто жанровые фигуры: солдат (Горюнов), Павел (Щукин), сельский учитель (Рапопорт). Удачно найденные бытовые, жанровые черты в этих ролях находили живой отклик в зрительном зале.
Роль Виринеи не дает полноценного материала для актрисы. Но она была тактично и убедительно подана Алексеевой. Медлительные движения, глубокий грудной голос, удачно найденный грим — все это, если и не создало сложный характер Виринеи, то придало внешнюю обаятельность ее образу.
Пьеса смонтирована с уклоном к натурализму. Конечно, это не натурализм старого МХАТ, рассчитанный на сценическую иллюзию. Кусок березового плетня, угол почти «настоящей» избы использованы как условно типические детали бытовой обстановки на фоне «сукон». Но в этой монтировке сцены нет организующего художественного замысла. В значительной мере все ее части взяты случайно по чисто иллюстративному принципу.
В целом хочется думать, что этот спектакль не останется случайным для Вахтанговской студии и что театр сумеет оценить свою последнюю работу как решительный и окончательный поворот к новым берегам.
Как это ни представится странным на первый взгляд, но именно на классическом репертуаре скрещиваются сейчас наиболее важные и острые вопросы советского театра.
Еще недавно могло казаться, что классический репертуар представляет собой безнадежное кладбище, которое в недалеком будущем будет срыто до основания. Даже самые горячие защитники классического репертуара находили оправдание наблюдавшемуся тогда засилью «стариков» лишь в младенческом состоянии революционной драматургии или в необходимости ознакомить рабочего зрителя с так называемой сокровищницей прошлой культуры, как будто театр — это живое и всегда сегодняшнее искусство — способен в нашу горячую эпоху выполнять бесстрастную и объективную роль музея!