Как это ни покажется неожиданным на первый взгляд, но бесспорно «Разбег» является наиболее резким выражением наивного натурализма на современной сцене.
Натуралистическими тенденциями пронизана вся ткань этого спектакля. Театр стремится подражать жизни в ее внешних очертаниях, в ее внешнем зрелищно-бытовом облике. Это отражается на общей структуре спектакля и на всех его деталях.
Как в жизни обычно события совершаются одновременно на различных участках земного шара или в различных местах одной и той же станицы, одной и той же квартиры — так и на сцене театр пытается вести действие одновременно на разных точках сценической площадки, вклинивая один эпизод в другой, а иногда ведя их параллельно. Особенно откровенно раскрыт этот наивный замысел театра в том месте спектакля, где раненный кулаками середняк ползет в течение десяти минут по мостику, а действие на других участках сцены идет своим порядком.
Как в жизни станица сразу обнимает в себе и площадь, и ряд дворов, кооператив, здание сельсовета, речные берега и луг для гулянья, так и на своей сцене Реалистический театр разместил сразу все эти станичные атрибуты, отведя для каждого свой постоянный уголок.
Как в жизни действующие лица обмениваются в повседневной практике словами — обменными значками, расположенными в беспорядке, так и на своих, многочисленных площадках театр заставил актеров перекидываться проходными словами, незаконченными фразами и восклицаниями.
Как сама жизнь даже на маленьком участке одной станицы бежит и мчится каждый день в пестром развороте событий, фактов и лиц, перемешанных в сложном движущемся клубке, так и на сцене театр попытался создать рваный скачкообразный монтаж разрозненных кусков повседневного быта, стремясь воспроизвести темпы и ритмы расколовшейся деревни.
Довершает эту тенденцию спектакля и декоративное оформление Штоффера, выдержанное в отчетливых натуралистических приемах. Интересно, что в этом отношении художник и режиссер очень последовательно использовали натуралистическую обстановку павильонных съемок в кино. По существу, все пространство сцены в «Разбеге» представляет собой приготовленное для съемок ателье кинофабрики с расставленными по всем уголкам различными объектами съемки.
Вся эта погоня за синими птицами жизни, конечно, в состоянии привести театр только к крайнему схематизму и поверхностному обозренчеству, к бедной и рабской копии с натуры. Зрелище жизни никогда не уложится в рамки театрального зрелища.
Поднятый на щит ревнителями театральности и противниками натурализма, этот спектакль в своем существе несет с собой в театр самый крайний натурализм; он утверждает принцип копирования жизни в ее чисто внешних, ускользающих очертаниях и ритмах.
Конечно, правы те, кто защищает «Разбег» от излишне страстных нападок. При всех недостатках этот спектакль выполняет на сегодня какую-то полезную функцию, выдвигая правильные политические лозунги, агитируя за верную политическую линию в колхозном движении.
Наконец, бесспорно, режиссер «Разбега» Н. Охлопков — талантливый художник, пришедший в театр с известным запасом мастерства и творческой выдумки.
Но в то же время плохо, если «Разбег» будет принят всерьез как положительный опыт, подлежащий дальнейшей разработке, как новый этап в развитии советского театра.
Начиная с «Роста» Глебова и «Рельсы гудят» Киршона производственная тематика завоевывает сцену советского театра. «Вьюга» Шимкевича в Малом театре, «Темп» Погодина в Вахтанговском театре, «Линия огня» Никитина в Камерном, «Поэма о топоре» Погодина, «Стройфронт» Завалишина в Театре Революции и целый ряд других пьес, не увидевших столичной сцены, но идущих по городам Союза или находящихся еще в портфеле драматургов, — все они построены на материале заводской жизни или крупного строительства. Сюда же относится и серия «угольных» пьес, от «Горы» Чалой в Театре Революции и «Голоса недр» Билль-Белоцерковского в Театре имени МОСПС до «Дела чести» Микитенко в МХАТ Втором и «Пятого горизонта» Переца Маркиша в Вахтанговском театре.