— Нет!.. Это вы меня простите! — он рванулся к ее постели и встал перед ней на колени. — Надежда!..
— Что? — прошептала она. — Ты влюбился, что ли?
— Я не знаю… все это так глупо.
— Ох, Ракитин… какой ты смешной, — и она снисходительно-ласково потрепала его волосы. — И этот хохолок на макушке… ужасно смешной!
А он схватил ее руки, уткнулся лицом в ее подушку и торопливо забормотал: — Надежда, Надежда, единственный раз!.. Один лишь разочек — коснуться тебя… ну, пожалуйста… Надя!
— Ракитин, очнитесь!.. Что с вами?! — испуганно закричала она, поднимаясь на локтях и глядя на него со страхом. — У вас лихорадка, вы весь горите! Немедленно успокойтесь, я требую.
— Не бойся, ничего не случится, — глухо шептал он в подушку. — Не бойся меня…
— Встаньте же, встаньте! — она вжалась в угол между стеной и кроватью. — Немедленно встаньте и сядьте в кресло.
Он подчинился.
Сидел в прежней позе, на краю кресла, опустив голову.
— Бедный Ракитин… — сказала она, успокаиваясь, убеждаясь в его безвредности и вновь становясь беспечной хворающей девочкой. — Бедняжка, зачем вы себя изводите?
— Не надо меня жалеть! — буркнул Ракитин. — Я знаю — вы любите Закатова… я все знаю. Не смею претендовать.
— Перестаньте. Закатов ни при чем. Он всего лишь мой друг, он дает мне практические советы… насчет стихов — и все, и только!.. А впрочем, отчитываться не собираюсь. Хватит, хватит, хватит об этом.
— Мне ничего не надо, — сказал он, еле сдерживаясь, чтоб не заплакать. — Мне, честное, слово, ничего не надо.
— Вот и хорошо, — сказала она.
— Мне б только хоть изредка видеться с вами…
— На литобъединении — и достаточно, — она холодно улыбнулась, прищурилась, откинула челку.
— Ох, если б я был Ракетов… — вдруг сказал он, мечтательно и печально. — Если б я был Ракетов — все было бы в полном порядке.
— Ракетов? Какой еще Ракетов?
— Герой моего романа. Забыли? Я ж вам рассказывал. Даже читал кусочки. Ну, помните? Человек, которому все удавалось, который имел все, даже больше, чем надо, и который в конце концов от всего отказался.
— А-а, помню, — равнодушно кивнула Надежда.
— Если б я был Ракетов — я легко добился бы вашей любви! Нет, нет, я не стал бы ничего добиваться — вы сами пришли бы ко мне, прибежали бы, приползли… целовали бы пыль с моих башмаков!
— Фу, Ракитин, вы как мальчишка… Что за фантазии?
— Не мешайте, дайте сказать, — он посмотрел на нее, осмелев ненадолго, и чуть ли не с восторгом продолжал: — Да, да! Не смейтесь, не кривите пухлые губки… Вы плакали бы, рыдали, выпрашивая мою любовь, — и я бы не отказал, нет… я был бы весьма снисходителен… Я дал бы вам кратковременное счастье, подарил бы недолгий сезон, медовый месяц… месяц — не более!., и после этого — отказался от вас! Вот уж когда бы вы поняли тяжесть утраты! Сейчас вам, конечно, плевать на меня, а вот если бы… если бы…
— Если бы — что? — прищурилась Надежда.
— Не знаю… — и он устало махнул рукой. — Простите меня.
— Бы, бы, бы, — зачем-то сказала она и высунула язык.
После обеда Раков вернулся в горздрав. В три часа было совещание у Драшкина. В три тридцать пришел врач-лаборант из санэпидстанции — пожилой мужчина с красным лицом и желтушными глазами, — он принес письменную жалобу на своего главного врача.
Раков слушал молча, изредка кивал и делал краткие пометки на листе бумаги. Так, так. Славные дела творятся в санэпидстанции — грубые нарушения финансовой дисциплины, очковтирательство, чуть ли не взятки… если, конечно, этот желтоглазый не врет. Да нет, не похоже. То есть, похоже на правду. И не стал бы он врать — рискованно… ведь знает, что каждое слово его будет тщательно проверено. Говорит обстоятельно, монотонно, нудно, выкладывает документальные доказательства, перечисляет многочисленные факты. Неприятный тип. Борец за правду. Интересно — почему все борцы за правду обычно вызывают у окружающих антипатию?.. А вот если взять какого-нибудь там симпатягу, «любимца публики», рубаху-парня — так ведь обязательно окажется мошенник… Почему?!.. Впрочем… впрочем, к делу это не относится.
— А к Драшкину вы обращались? — перебил Раков посетителя.
— Что вы!.. Разве можно к нему с этим вопросом? — изумился эпидемиолог. — Тут нужен объективный судья. А Драшкин… ведь он — дядя…
— Знаю, знаю, — опять перебил Раков. — Оставьте вашу докладную, я сам займусь этим делом.
Когда жалобщик, не скрывающий радости, исчез за дверью, Раков выдвинул ящик письменного стола, вытащил красную папку, раскрыл, положил в нее материалы по санэпидстанции. Убрал папку на прежнее место.