— Что за комплексы? — усомнилась Надежда. — Опять ты нас разыгрываешь?.. Что ж тут стыдного — писать стихи?
— Стихи я давно не пишу, — продолжал спокойно-отчаянно Раков. — Я понял: поэзия и ложь — синонимы. А вокруг и так слишком много вранья… Проза куда ближе к правде. Я, извините, пишу роман. Ох, как это постыдно-отвратительно звучит: «Я пишу роман»… Вот уж лет десять я его пишу. Все не могу закончить… все пишу, пишу, пишу. Нет, не пишу. Я его только сочиняю… — вот в чем мой главный стыд. Я не умею писать, никогда не буду уметь, я уж немолод — не научусь, нет терпения учиться, нет желания, нет свободы, нет воли, нет времени!..
— Старик, что ты плетешь? — испугался Закатов. — О чем ты? Ничего не могу понять!..
— Погодите. Я скажу все. Я каждый день пишу, пишу, пишу… И все это очень плохо получается. Я писать не умею, я умею только сочинять… понимаете? И мне стыдно! Во мне нет убежденности, что это вообще серьезное дело — литература. Я не верю в это, как не верю почти ни во что. И поэтому — не могу заниматься всерьез… Нет, я вижу — не смог объяснить. Я не то говорю, не то, совершенно не то!
— Может, вы пьяны? — осторожно спросила Надежда. — Или очень устали?.. Я вас совсем не узнаю.
— Да постойте же!.. Я все скажу. Дело в том, что я всегда боялся стать неудачником, — вот в чем главная причина! Поняли? Поняли, наконец? Мне казалось: быть неудачником — отвратительно… И сейчас мне тоже так кажется. Это меня и сгубило. Страх меня сгубил. Стыд. Понимаете? То есть, я с самого начала настроил себя на то, что никогда не позволю превратиться в неудачника. Никогда! И с первых моих писательских шагов я оглядывался по сторонам: не смеется ли кто? Не кажусь ли я для окружающих дурачком, простофилей, этаким бледнолицым Пьеро, получающим незримые пощечины?.. И как только я замечал что-либо подобное, я тут же отступал, убегал, прятался в кусты, маскировался, притворялся совсем другим человеком, совсем другим… Я сказал себе: что ж, если не можешь отказаться от сочинительства, запасись страховочным вариантом… вторым вариантом судьбы!
— Как это? — с трудом пытаясь понять, нахмурилась Надежда.
— А вот так. Я сказал себе: будешь вести двойную жизнь, постоянно, ежедневно, ежечасно, ежеминутно… ты должен напрячься, выдержать, не сорваться, наконец — не сойти с ума…
— И выдержал? — спросила Надежда.
— Как видите, — он жалко улыбнулся.
— Послушай, старик… зачем все это? — пожал плечами Закатов. — К чему такие хитрости? Ну и работал бы в своей конторе, писал бы свой роман. Без всяких там раздвоений… мало ли подобных примеров.
— Вы ничего не поняли! — воскликнул Раков. — Причем тут другие? Я о себе говорю, о себе, о себе! Я должен был отдаться всерьез чему-либо одному. И я знал: если б я посвятил жизнь только литературе — меня ждал бы обязательный крах.
— Почему?
— Да потому, что я с самого же начала измучился бы от сомнений. Я вам сказал: во мне никогда не было веры. Вот и пришлось сознательно идти сразу по двум путям. Расчет был простой: если не выйдет с литературой — выйдет с медициной. Так оно, кстати, и получилось.
— Вы сумасшедший… — вдруг прошептала Надежда, и шепот ее прозвучал громче окружающего шума. — Вы сами себя погубили!..
Она смотрела на него с жалостью и тревогой, а ему показалось внезапно, что она стала старше его и мудрее.
— Вы сами, вы сами!.. — повторила она.
— Почему же? — тихо удивился Раков. — Ошибаетесь… все идет, как и было задумано, все по плану, по строго выверенному плану. И потом — разве я один такой? Обычное явление. Банально, как банан… — он усмехнулся невесело. — Не надо, не надо делать из меня безумца. Гофман и Достоевский тут ни при чем… ей-богу… Все очень просто и буднично. Я не сумасшедший — наоборот. Понимаете? Наоборот: я слишком разумен. Слишком. Да вы оглянитесь — очень многие ведут двойную, тройную жизнь… и почти никто не страдает от этого! Это — главное. Почти никто не страдает… почти. Потому что иначе — трудно, очень трудно, иначе — почти невозможно. Почти. Приходится обманывать всех — друзей, соседей, начальство, сотрудников, собственную жену… приходится прятаться, маскироваться, прикрываться псевдонимом. Что ж тут странного, непонятного? Вы представьте — а если б на работе узнали, что начинающий писатель Ракитин, раз в год тискающий в газетах рассказики и статейки, сочиняющий втихаря бесконечный роман, — это и есть т о в а р и щ Р а к о в, всеми уважаемый заместитель заведующего горздравотделом? Да я бы сгорел от стыда! Надо мной бы все смеяться стали! Секретарши бы за спиной хихикали, уборщицы бы плевались… мальчишки швырялись бы в меня камнями! Да я в тот же день повесился бы! Разве это не ясно?!.. Ведь Ракитин компрометирует Ракова. Ну, ладно, другой вариант: если б я был только писателем — что тогда? — одним завистливым неудачником было бы больше, и все. Вот видите. Вот видите. А вы говорите: зачем, почему… Я все предвидел… я все заранее тщательно продумал, до мелочей… И я оказался прав. С литературой ничего не выходит, как я и предполагал, — зато я продвинулся по службе! Раков обскакал Ракитина! Скоро стану завгорздравом, и это еще не финиш… о, нет, далеко не финиш!..