— Да кто их знает, — отмахнулась Надя. — Я сама первый раз за грибами пошла. Может, дальше попадутся.
— Пошли в ту сторону, — предложил он. — Вон туда, где солнышко греет… там наверняка маслята.
— Все-то ты знаешь, — усмехнулась она. — Даже в грибах разбираешься.
— А как же, — и он быстро глянул на нее. — Я ведь детство провел в деревне, с бабушкой.
— Знаю, знаю, — кивнула она. — Сирота. Нестареющий романтик. Поэт-неудачник.
— Почему — неудачник? — удивился он.
— А кто же ты? Конечно, неудачник…
— Ошибаешься, — добродушно возразил он. — Я вот недавно новую поэму написал… А ты говоришь…
— Написал, но не напечатал, — сердито сказала она.
— Ну, разве это главное? — и он тихо рассмеялся.
Она что-то проворчала — он не расслышал. Некоторое время шли молча.
— Ты все в той же конторе? — спросила она, наконец.
— Бросил, — махнул он рукой, и опять рассмеялся.
— А где работаешь?
— Нигде.
— Как это — нигде? — она даже остановилась. — Чем же кормишься-то?
— А чем бог пошлет…
— Я серьезно!
— И я серьезно.
— Так, может, с тобой договор заключили? — ехидно спросила она. — Аванс, может, дали?
— Ничего мне никто не дал. Успокойся. Тебе-то зачем волноваться?
— Как это — зачем?.. постой… но как ты живешь? На какие шиши?
— А-а… тебя, вероятно, волнуют алименты, — и он посмотрел на нее с холодной улыбкой. — Да, должен тебя огорчить — алименты будут мизерные.
— Дурак, — почти с ненавистью сказала она. — Ох, дурак же ты.
И оба опять замолчали. Только Ирочка что-то мурлыкала, собирала свою землянику.
— Никогда, никогда я тебя не понимала, — сказала вдруг Надя, — и никогда не пойму. А, может, ты притворяешься?.. Иногда мне кажется, что ты просто бездельник. Тунеядец.
— Может быть, ты и права, — согласился он, на этот раз без улыбки. — Это ведь смотря с какой точки… — он вдруг остановился, тронул ее за плечо: — Вот глянь сюда — что ты видишь?
— Где?
— Да вот, прямо, перед твоим носом, — настаивал он.
— Ничего не вижу, — растерялась она.
— Да ты приглядись! — и он ткнул пальцем.
— Ах, это… ну, паутина… паук.
— Какой он — можешь сказать?
— Что значит — какой? Паук и есть паук. Противный. Страшный.
— Это если с точки зрения мухи… тогда, конечно, страшный.
— Да ну тебя к черту! — рассердилась она, но он удержал ее за руку.
— Смотри, — сказал он, — внимательней посмотри — и увидишь: паук замер, будто распятый на собственной паутине… но это он только притворяется — я, мол, распятый, я мертвый, меня вовсе нет… а теперь! — и он дунул на паука. — Смотри, как он плавно спланировал вниз — будто на парашюте! — и раскачивается в сеточке-паутинке, словно в гамачке… а вот я еще разок дуну — и паук встрепенулся, и, как матрос, вскарабкался вверх по серебряной, прозрачной своей веревочке…
— Ну и что? — перебила она. — К чему ты клонишь?
А он без улыбки посмотрел на нее, посмотрел пристально, внимательно, с любопытством. С таким же почти любопытством он только что разглядывал паука.
— А я нашла! — закричала Ирочка. — Масленок, масленок!
— К сожалению, червивый, — сказал отец, надламывая рыхлую грибную шляпку. — Ну ничего, не огорчайся. Если один попался, значит, будут и хорошие.
Он и тут оказался прав — вскоре стали встречаться молоденькие маслята, упругие, маленькие, скользкие. А потом и несколько груздей попалось, и волнушки, и много сыроежек, и даже один белый гриб, боровик. Ирочка радовалась вовсю, она оказалась самой удачливой.
Парная духота в лесу постепенно рассеялась, дышать стало легче.
сочинила наконец-то Ирочка и засмеялась так звонко, что мать с отцом одновременно вздрогнули: она — от раздражения, а он — от счастья.
Под пальмой
Алексея Иваныча проводили на пенсию. И банкет был, и все конторское начальство присутствовало, и речи торжественно-печальные, произносились, и кучу разных подарков преподнесли. Сперва Алексей Иваныч хотел все организовать в ресторане, но потом передумал и созвал гостей домой. Квартира у него была небольшая — две комнаты, — но комнаты просторные, с высокими потолками. В самой большой комнате поставили рядом три стола, кадку с огромной пальмой отодвинули в угол, комод вытащили в маленькую комнату — и стадо не хуже, чем в любом ресторане. Даже лучше. Директор конторы в своей речи сказал, что здесь, «под этой развесистой пальмой», в кругу друзей и сослуживцев, «мы провожаем лучшего бухгалтера нашего треста», и так далее, в таком же трогательном духе. И другие — тоже очень красиво говорили.