Итак, по своему вкусу, он может либо отплатить антагонисту тем же (тем хуже для автора, нечего было писать для театра), либо смириться и услышать:
— А вы прижимист, мой бедный друг, но как хорошо играет мсьё Игрек!
Если он сообразителен, то поймет, что могло бы случиться и худшее, напорись он, например, на доброжелательного увальня, переполненного ярмарочными хохмами, швыряющего свои шутки как булыжники мостовой, который бы насильно втянул его в балаган низкого пошиба, что само по себе отвратительно. Короче говоря, с момента, когда он дал себя ограбить, «стрелок из укрытия» даровал ему позорный мир!
Если он философ, он подумает, что досада от того, что он уже тут и не может играть в комедии — ничто по сравнению с хлопотами, которые его ждут послезавтра — необходимость искать новую работу.
А если он здравомыслящий, он скажет себе, что мнимое существование, которое мы ведём каждый вечер между раскрашенными полотнами, может быть восхитительным или утомительным, очаровательным, тягостным или раздражающим, но остаётся спасительным, потому что заставляет нас всех, чего бы это ни стоило, жить этой минутой.
В течение дня он встречался с людьми, копошащимися вдали от грима и ухищрений. Они говорили:
— У меня был хороший отпуск!
— Надо съездить в Лион.
— Завтра надеюсь увидеть свою дочь.
— Следующим летом на машине…
— Шесть месяцев назад…
— Когда я был молод!
— Как только меня назначат.
— Сегодня вечером.
— Вчера…
Сколько людей говорили ему:
— Именно сейчас я нахожусь с вами и наслаждаюсь этим моментом.
Очень мало.
Ну а он, актёришка жалкий или богач, обитатель царства, где всё — фарс, вечером он поднимется по лестнице замызганного здания, где зарабатывает себе на жизнь. Он потащит с собой в гримёрку свои печали, тревоги и обиды. Но, как только он войдёт в этот искусственный мир, волей-неволей ему придётся думать о чём-то другом, кроме своего будущего и своего прошлого.
В течение трёх часов, пресыщенный и недовольный, или искрящийся нелепыми иллюзиями, он будет сосредотачиваться на чём-то другом, кроме себя, и только надев пальто, он восстановит своё прежнее состояние и возраст.
Вот почему он вернётся туда на следующий день, в последующие дни, и на будущей неделе, и так годами, в постоянной борьбе, ворча или крича от радости, сетуя на то, что у него недостаточно денег, чтобы уйти на покой, или делая вид, что зарабатывает больше, чем кажется, вплоть до того момента, когда режиссёры перестанут в нём нуждаться. А после двух отказов и чтобы избежать третьего, он решит жить при свете дня. Только чтобы прийти к этому, ему придётся бороться с самим собой! И из всех сражений, которые ему предстоит пережить, это, несомненно, будет самое тяжёлое...
Обычаи и традиции
В одной неразвитой колониальной стране я видела газовую рампу, которую всю выключали поворотом крана. Это вроде как Шерлок Холмс ударом стула разбивал лампу, чтобы в темноте оторваться от преследователей. Однажды, когда сцена в полутьме закончилась, вновь зажечь светильники рампы как раньше, не получилось. Тогда режиссёр открыл газ, и было видно, как по всему просцениуму пронёсся молодой мулат, одетый в белую гандуру (длинную тунику), словно сильф (дух воздуха, а бабы ихние — сильфиды. — Прим. перев.) он порхал от газового рожка к рожку и зажигал их один за другим с помощью «petit rat de cave» («малая крыса винного погреба» / «малая подвальная крыса», специфической витой формы подсвечник, напоминающий крысу с завитым вокруг свечи хвостом, за кончик которого его можно было повесить. — Прим. перев.).
Ни один из зрителей не выказал ни малейшего удивления при виде этого туземного фонарщика, скачущего среди деловых лондонцев, и ускользнувшего, словно марионетка, как только восстановил газовое освещение.
Не думайте, что эта страна совсем примитивна, а её жители доброжелательны. То, что публика везде со своей безграничной снисходительностью может вынести любые театральные условности — уму непостижимо!
Когда им говорят, что разрисованное полотно — это озеро, эта зрелая дама — девочка, флейта — соловей, парик — волосы, эти переодетые люди — люди светские, а запыхавшийся мсьё, лежащий на земле — труп, публика отвечает: «Конечно», — устраивается поудобнее в кресле и ждёт развлечений.
Иногда, сравнивая два представления, она приходит к выводу, что одно было «обычным», а второе «нет», не понимая, что авторы просто выразили свои мысли один раз в форме ему понятной, а во второй в форме, которую он не признаёт.