Заводила красных поддерживал нас жестом, белый же показывал нам кулак. Потом «белый» залез на просцениум и опустил занавес, перерезав верёвку.«Красный» вспрыгнул на сцену, выпихнул «белого», и «Рра!» — вновь поднял занавес, закрепил его, пожал нам руки и пошёл на своё место.
«Нарушителей спокойствия» арестовывали дюжинами. Овощи, деревяшки летали в воздухе, актёры были на сцене и «продолжали играть» посреди этой какофонии негритянского бала.
Товарищ, игравший Родена, убеждённый антиклерикал, не сдерживал радости! Хорошо загримированный под мерзкого иезуита, он устроил себе праздник, наслаждаясь оскорблениями и заранее ликуя при ответе на них. Однако, поскольку Роден появлялся только в третьем акте, и арестовывать присутствующих к этому времени почти прекратили, его появление пришлось на затишье. Порядком прореженный партер был потрясён тем, что в конце концов пришлось слушать какую-то скучную драму, да ещё в присутствии целого отряда солдат с оружием у ног, рассредоточенных по свободным местам.
В акте «Франсуаза Дагобер» патрон, опасаясь провалов в памяти актёров, решил суфлировать. Так как роста он был гигантского, он застрял между деревянных конструкций, не достигнув суфлёрской раковины, нам пришлось его вытаскивать, и я заняла его место.
Охваченная рвением, я начала выкрикивать весь текст. Дагобер и Агриколь (это молодой премьер) махали мне рукой — «тише». Я же поняла «громче», и заорала от души.
Все, должно быть, слышали только меня!
В акте «Завещание» был портрет Вечного Жида в полный рост (высокий бородатый старик в длинном коричневом халате), я намалевала эту картину на трёх листах картона. На одном была голова в профиль, начало плеч и скрещённые руки. На другом торс и поясница. На третьем — низ халата и голые ступни.
Если правильно их расположить и закрепить кнопками, зрелище должно быть ослепительным. Из суфлёрской раковины я с ужасом заметила только первый и третий листы, приколотые к стене (средний был утерян), на которых был виден силуэт маленького монаха в табачной банке, шириной больше чем в высоту, с головой в метре двадцати от его огромных ног.
И на протяжении всего акта персонажи преклоняли колени перед ним, называя его «мой отец» и «почтенный старец».
После нескольких слабых всплесков шума Роден умер при общем безразличии и среди тошнотворного зловония, потому что сообразительная молодёжь вернулась незамеченной и забросала нас зловонными шарами. Без сражающихся сторон пьеса овдовела.
Наш антрепренёр, положивший в карман свою лучшую выручку, обнаружил у себя под кроватью смутно знакомого машиниста смешанной расы, вооружённого бритвой, явившегося, чтобы его ограбить. После борьбы тот ретировался. Как только рассвело, директор обратился в полицию. Полицейские ему сказали:
— На что вы жалуетесь? Он вам ничего не сделал. Вам повезло, он высадился здесь после того, как убил пассажира в море.
И мы продолжали видеть этого типа, который накачивался аперитивом у дверей театра, вежливо бросая на нас взгляды, которые можно было истолковать как вдвойне убийственные. Что касается нас, мы спокойно вернулись в нашу гостиницу (куда также бросали вонючие шары), чтобы насладиться заслуженным сном.
А на следующее утро, во время кофе с молоком, когда мы всё ещё были веселы и озадачены тем, что нас так освистывали, зашикивали и проклинали, наша гостиничная хозяйка сказала нам, улыбаясь всеми своими белоснежными зубами:
— Я была там прошлой ночью. О-о! Какой успех!
Возрасты
Рис. 25 Молоденькая цыпочка с голубыми глазами
Если верно, что счастье это всего лишь «отдых от забот», то ни одна профессия никогда не вела к нему так уверенно, как театр (неполная цитата из романа Андре Моруа «Climats», 1928: «Le bonheur n'est jamais immobile, le bonheur c'est le répit dans l'inquiétude» / «Счастье никогда не бывает постоянным, счастье — это передышка между заботами». — Прим. перев.). У нас на каждом шагу жизнь меняется. Никакой устоявшейся обстановки, никаких напрасных гарантий, которые расслабляют и утомляют! Ни один винтик не работает сам по себе, и всё всегда нужно начинать сначала.
Самый стабильный богатенький актёришка, что бы он о себе не думал, всего лишь маленькая пробка на волне, плывущая по воле азарта переменчивой публики и ещё более игривого благорасположения режиссёров.
У нас мы сдаём экзамены в возрасте пятидесяти восьми лет (отличный стимул оставаться молодым) перед двадцатью собственно экзаменаторами и девятью сотнями любопытных, вооружённых биноклями. И понтификов, осиянных десятилетиями успеха, побивают неуклюжие новички, подростков затмевают зрелые и проворные дамы, успех может быть пагубным, а провал — трамплином. Восхитительная пожилая актриса, мадам Дейнс-Грассо (Daynes-Grassot), добилась своего наивысшего успеха в семьдесят девять лет, а многие звёзды, чья юношеская белокурость пробуждала эротизм в сердцах школьников, перестали нравиться до сорока.