Нелогичное и непредвиденное скрашивает наши вечера. Бесчисленные усилия, направленные на организацию и осуществление каждого вечернего представления, тиранят наши дни.
Задумывались ли вы, чем занимаются театральные деятели в дневное время? Все и каждая, сознательно или полагая, что заняты чем-то другим, готовятся к тому, чтобы быть как можно красивее, энергичнее и лучше подготовленными к вечеру. Они учат текст, причёсываются, отдыхают, делают массаж, полощут горло, репетируют, примеряют платья, выполняют вокальные упражнения, наносят макияж, делают растяжку, танцуют, голодают, надевают корсет, занимаются починкой, чистят зубы, промывают глаза, смазывают горло, ухаживают за кожей, красят волосы, делают причёску, страдают от перманента, и наглаженные, напудренные, бодрые и элегантные они выходят на сцену.
Горе тому беспечному, кто полагается на приобретённую скорость!
Самый избалованный из теноров, красивый молодой человек с бархатистым голосом, чьё имя на афише принесло потоки золота в 9 вечера, если он немного сфальшивит к 21:30 (и это будет заметно), или если он будет в смешном камзоле в 22:15, или если, когда часы пробьют 23:50, его ждёт неисправимо занудный романс, идущий сразу после небольшого чувственного балета — этот же тенор, каким бы бархатным ни оставался его любимый голос, сразу же с ударом часов, извещающим о наступлении часа ночи, будет отвергнут как устаревший и ужасный шестью сотнями человек, от которых зависит его карьера и хлеб насущный на каждый день.
Хотите провести эксперимент? Возьмите старую программку пятнадцатилетней давности и прочитайте имена знаменитостей, имена звёзд, за которыми бегал весь Париж.
Где они? Треть из них мертвы. Другие остались, всемогущие и сияющие, даже немного помолодевшие.
А остальные?
— Это правда!
— Имярек, великий Имярек! У него был талант! Что с ним стало?
— Он превратился в ничто.
— Где он играет?
Нигде, всё кончено. Предсказать, когда всё это закончится, невозможно. Никто не кричал: «Его больше не наймут.» Но никто его больше и не нанял. Тело более или менее осталось тем же. А голос? Хорош. Ну и что? Значит, всё кончено. Вас это удивляет? Самое странное, что нас это тоже удивляет. Они иногда приходят за кулисы, чтобы увидеть нас.
Сообщают о посетителе. Его приветствуют радостными криками:
— Какая приятная неожиданность! Как любезно с вашей стороны прийти и пожать мне руку!
Из дверей выглядывают покрытые вазелином лица:
— Но это же Имярек!
Новички тихонько бурчат себе под нос:
— Кто это?
— Имярек, посмотрим! Создатель «Truc-Muche» (французское сленговое слово, что-то вроде «нечто». — Прим. перев.), великий Имярек!
Новички остаются невозмутимыми, их брови приподняты в знак вежливости, которую обычно проявляют при общении с заикающимися.
Они его окружают, Имярека.
Рис. 26 Старый хрыч в чёрном парике
Я говорю с ним с большим почтением, потому что давным-давно я была частью его мира, и потому, что он своим обаянием перевернул моё восторженное детство! (А ещё потому, что, проявляя почтение к пожилому мсьё, я на мгновение чувствую себя моложе.)
Только дело вот в чём, я неправильно дозирую уважение, его получается слишком много, и это становится почти оскорбительным, и Имярек остаётся необъяснимо холодным, когда я, чтобы доставить ему удовольствие, рассказываю, что он ослепил меня задолго до выставки 1900 года!..
Обитатели закулисья спешат к нему, проникнутые горячим радушием.
— Кем вы сейчас стали?
— Никем, дорогой мой, вот уже девять лет, как я не играл.
Они воскликнули разом:
— Никем? — с изумлением, слишком вежливым, чтобы быть честным, потому что, лениво предположив, что он всё ещё выступает, теперь понимают, что он, должно быть, прозябал вдали от сцены как минимум вдвое дольше.
Его голос звучит чётко и ясно:
— Режиссёрам я больше не нужен!
— Невероятно!
Какой-то придурок вылезает вперёд:
— Вы были у Такого-то? Кажется, он собирается провести короткий летний сезон в «Эльдорадо»...
Его оттесняют.
Там всегда есть миниатюрная красотка, которая вызвала бы улыбку и у кармелита, для которой былая слава — это вроде аварии трамвая.