Итак, мы вытолкнули помесного малыша на сцену, и начался фарс.
Мы были на сцене продуваемого курзала. В соседнем выставочном парке запускали фейерверки. Ракеты и бенгальские огни превращались в радуги, а в это время хлопки петард, перемежающиеся с призывами и лаем военных труб, перекрывали наши голоса. Жители этой страны не понимали французского, а импресарио был вором.
Я посмотрела на нашего руководителя труппы: его жест, которым он распахнул оклеенную обоями дверь, дребезжащую на сквозняке, был совершенно непринуждённым, а лицо, яблочно-зелёное в свете «римской свечи», сияло удовлетворением.
Думаю, только тогда я поняла, что пока существует театральный домишко, где я буду статистом, суфлёром или вторым режиссёром, я не буду уж совсем несчастна.
И пока кто-нибудь из вас восклицает тихим сочувственным голосом «Ах! Ах!», после того как я скажу: «Мадам, кушать подано», я буду удовлетворена больше, чем собака, обожравшаяся сахаром и греющаяся на солнышке!
Рис. 35
