Я видела, как она встала, косо следя за всем своим рядом и следуя параллельно рампе, прикрыв рот одной рукой, чтобы сдержать распирающий её смех, а другой махала в воздухе, подавая мне знак: «Замолчи, замолчи!». Затем она бросилась в раздевалку, где я услышала, как она дала волю своему прорвавшемуся смеху, оставив меня торчать на сцене, охваченную утешительной мыслью: «Если моя собственная мать сбежала, что будут делать остальные?»
Ну, а остальные заплатившие двадцать су, без сомнения, уже не раз видели как «Громкое судебное дело» проваливалось и нужно было очень постараться, чтобы их удивить! Итак, они остались.
Мои несчастья были мелкими, но живучими. Мой многословный текст вертелся у меня в голове, язык мой деревенел. У меня была кружевная накидка, расшитая крупным просверленным жемчугом. Я прижимала свою плачущую дочь к сердцу (по тридцати раз в час), что приводило к тому, что жемчуг осыпался на пол, издавая приятный звук рассыпающегося гороха. Молодая ведущая актриса, чей девственный лоб я целовала каждый раз, когда встречала её, возвышалась надо мной по крайней мере на полторы головы, что ужасно затрудняло наши проявления нежности. Короче говоря, мой наряд и макияж были приемлемыми, но то, что исходило из уст этой герцогини — отбивало всякое желание проявить снисходительность!
Помню, в четвёртом акте, удобно расположившись в маленьком плетёном кресле, совершенно неуместном, как, впрочем, и я в этой обстановке, я председательствовала на семейном совете.
— Эй! Кто-нибудь! — закричал герцог. — Ляфлёр! Жюли!
А так как обычно я играла слуг, то подумала, что это относится ко мне, вскочила и предстала перед моим благородным супругом в характерной позе дворецкого, ожидающего приказаний.
Битва при Фонтенуа украшала всю вторую сцену. Только вот статистов было всего двое, один из которых постоянно чесался (говорю же вам, двадцать су за место!). Герцог, который играл со всей душой, вышагивал по полю битвы перед этими двумя беднягами:
— Дети мои, король вами доволен!
Я всегда удивлялась, почему король сам не пришёл, ведь он был так доволен, собрал бы целую толпу!
Рис. 10 Битва при Фонтенуа
Я произнесла строки, отсутствующие в современном репертуаре:
— …это было ожерелье из изумрудов, сапфиров и рубинов, на его застёжке висел медальон, украшенный тремя бриллиантами, который открывался при нажатии на средний бриллиант, и на нём было выгравировано моё девичье имя — Маргарита!
Это необыкновенное украшение было предназначено для того, чтобы поражать, но из экономических соображений было представлено маленьким ожерельем из синего стекла. А его просверленные жемчужины, они, как и те, что были на моей кружевной накидке, крошились в пальцах и рассыпались по полу, выставляя меня на посмешище. В конце концов, спасительное ожерелье оказалось всего лишь верёвочкой, на которой висели несколько маленьких обломков.
Шевалье, девушке и мне, нам троим, не было в общей сложности и шестидесяти лет. Тогда как герцогу одному было семьдесят пять.
Бедный герцог! Он пропустил свой выход на целых две минуты. Пока с криками бегали за ним в гримёрку (со сцены это было слышно как топот стада верблюдов, бегущих по деревянному мосту), мы, неопытные подростки, в отчаянии пытались заполнить тишину, говоря что-нибудь. Однако действие всё же происходило недалеко от Тулона, и всё ещё при Луи XV.
Тогда я сказала:
— Ах, Шевалье, какой департамент может быть прекраснее департамента Вар!
Зрители, ещё более невежественные в вопросах исторической географии, чем я, оставались невозмутимы. И тут вбежал герцог.
Однако, услышав упоминание о департаменте Вар в чужом разговоре, не имеющем отношения к его тексту, он сказал себе: «Это не моё», и вышел, не встревая в разговор. Затем Шевалье, герцогиня и девушка бросаются за ним и с применением силы, без всяких церемоний возвращают его на сцену!
Ближе к концу нарушитель спокойствия умышленно начал произносить свой текст слишком рано и удалился как и в прошлый раз, не объяснив никому ни своего странного появления, ни не менее странного ухода (что не помешало нам на протяжении всего акта тревожно сплотиться перед трудным финалом и говорить о герцоге так, будто он находился за тысячу льё от нас!)
Дочь убитой, узнав своего настоящего отца в одежде каторжника, начала терять волосы, а гиря каторжника необъяснимым образом оторвавшись от цепи, покатилась подпрыгивая к будке суфлёра, издавая при этом радостный глухой звон пустой коробки из-под сардин. Суфлёр услужливо тут же отпихнул её назад владельцу, тот же, вместо того, чтобы воспользоваться представившимся случаем и быстренько сбежать, сам прикрепил её (гирю) обратно, как смог, использовав для этого шнурок от кальсон, к невыразимому удовлетворению зрителей галёрки.