- Рина, твою мать! – одновременно с этим в дверь громыхают кулаком. – Открывай! Если ты что-то учудила, ты пожалеешь, клянусь! – хочу крикнуть, что одеваюсь, но изо рта вырывается лишь сдавленный хрип, а за ним кашель. – Открывай, сука! Если мне придётся выносить дверь, будет хуже. Слышишь меня? Гораздо хуже, Рина.
Натягиваю на плечи спортивную кофту, но застегнуть не успеваю — прилетает первый удар в дверь, жалобный треск дерева и глухие ругательства. Бегу и проворачиваю замок. Не знаю, что в понимании этого человека плохо, но совсем не хочу узнать, что такое «гораздо хуже». Отскакиваю назад, едва увернувшись от распахнувшейся двери. Кот окатывает меня жгучим взглядом. Его грудная клетка раскачивается, словно какой-то механизм — ровно и мощно. Длинные узловатые пальцы согнуты в тугих кулаках. Челюсти стиснуты. Я кожей чувствую его бешенство. Хочется сжаться в комочек и испариться.
- Что ты здесь делала. – рычит он вопрос-не вопрос.
- Я… - боль прорезает глотку до звона в ушах.
Закашливаюсь, сдавливая горло.
- Говорить не можешь.
Отрицательно кручу головой.
- Почему заперлась.
- О-де-ва-лась. – шевелю губами по слогам, но не пытаюсь издавать звуки.
Мужчина внимательно смотрит на мои губы и кивает. Опускает глаза ниже — на расстроенный механизм моего дыхания. Сползает по животу и резко отворачивается.
- Твою ж… – чертыхается, снимая с тумбочки спортивные штаны и швыряя их мне. – Одевайся. И без фокусов.
Часто киваю в знак согласия, мысленно молясь, чтобы он вышел и перестал так на меня смотреть. Пускай смотрит на Сабиру. Только не на меня. Я не хочу. И этого шлюховского белья, стоящего половину моей зарплаты, не хочу. Только домой. К бабуле. Сесть на красный ковёр около её кресла-качалки и положить голову к ней на колени. И чтобы она гладила по ней и перебирала волосы. Рассказывала истории о родителях, своей молодости, временах, когда правили императоры. Или просто ругала за то, что много учусь и работаю, не оставляя на себя времени. Хочу в нашу двушку, на свой диван. Укутаться в связанный бабушкой плед. Опустить голову на разноцветную подушку и уснуть. И чтобы всё это сном оказалось. Всего лишь кошмаром.
Моргаю, прогоняя слёзы. Нельзя не согласиться с тем, что Кот сказал утром. Слезами горю не поможешь. Надо придумать, как уговорить его отпустить меня.
Надеваю штаны. Подтягиваю вверх собачку на мастерке. Набираю побольше воздуха, готовясь к новой встрече с мужчиной, от одного вида которого у меня поджилки трясутся. Но нельзя быть готовой к тому, чтобы увидеть его голого по пояс.
Кот стоит спиной ко мне около гигантских размеров встроенного шкафа. А ведь я его даже не заметила, этот проход в Нарнию. Мышцы перекатываются на спине, когда натягивает футболку. Синие джинсы низко сидят на крутых бёдрах. Рельефный, тёмный, опасный и жестокий. В эту секунду чётко осознаю — если он захочет меня взять, бороться с ним не получится. Перебегаю взглядом с мужчины на дверь. С неё — на занавешенное тяжёлыми бархатными бордовыми портьерами окно.
- Попробуй. – равнодушно говорит он. Подрываю на него перепуганный взгляд. Смотрю, не моргая и боясь дышать. – Что смотришь? Думала, как сбежать. Беги. Двери-окна не заперты. Только когда поймаю, последствия тебе не понравятся. – пячусь назад от его обличающего тона и взгляда. Он снисходительно хмыкает. – Мышка, ты попалась в мышеловку. Я тебя из неё вытащил. Только ты теперь в лапах Кота. Будешь хорошо себя вести, когда-нибудь сможешь покинуть этот дом. Живая. – добавляет многозначительно. – А за непослушание я наказываю. Жестоко. Всегда. И тебе лучше никогда не узнавать, каким образом. А сейчас, Ри-на, - моё имя снова отрывисто и жарко, - поешь. – указывает взглядом на прикроватную тумбочку. Отрицательно мотаю головой. – Ты меня не поняла. – вопрос. Кажется, я начинаю различать, когда это вопрос, а когда нет. Кот хищно и грациозно надвигается на меня. Шагаю от него, пока не врезаюсь в стену. Втягиваю шею в плечи, обняв себя руками. – Я говорю: ешь — ты ешь. Говорю: спи — ты спишь. Говорю: умри — ты умираешь. Так понятнее?