– Выпей. Полегчает.
Не споря, заливаю в рот содержимое и проглатываю. Неразбавленный крепкий алкоголь обжигает горло и язык. Кажется, что все рецепторы спалил. Закашлявшись, совершаю осторожный, раздробленный вдох, ощущая, как медленно проходит онемение конечностей. Прижимаю ладони к груди и громко всхлипываю, понимая, что могло случиться, не вмешайся Гриша. Губы дрожат. Подбородок трясётся. Слёзы всё льются. Лишь когда совсем не остаётся сил на истерики, а нос закладывает, кое-как успокаиваюсь. Григорий приносит бутылку воды и сидит рядом, ожидая, когда приду в себя.
– Езжай домой, – проговаривает участливо.
– Н-надо в п-полицию с-с-сообщить, – лепечу, заикаясь на каждом слове.
– Полиция ничего не предпримет, – вздыхает молодой человек. И на мой потерянный взгляд даёт пояснения: – Они ничего тебе не сделали. Не ударили, не буянили.
– Но они с-с-обирались!.. – возмущённо поднимаю тональность голоса, но договорить «изнасиловать» всё равно не могу.
– Попытка изнасилования не наказуема, Дарина. Вот, держи, – суёт мне в пальцы те самые пятитысячные, что оставил «Шрам». – Считай, что тебе компенсацию выплатили.
– Мне не нужны его деньги! – кричу, вскакивая на ноги и швыряя драгоценные бумажки. Даже навскидку тут две, а то и три мои месячные зарплаты, но я уверена, что эти деньги кровавые. – Я поеду в полицию! У нас стоят камеры! Пусть посмотрят!
– Сколько тебе там лет, Дарин? – устало спрашивает Гриша, покачав головой. – Двадцать?
– Двадцать один, – поправляю рефлекторно.
– Вот. О жизни ещё ничерта не знаешь. Не станут менты этим заниматься. Для виду показания запишут, а потом посмеются, порвут и выкинут. Я работал в органах и знаю, как там всё устроено.
– Я всё равно поеду, – упрямо стою на своём.
– Твоё дело, – сухо заканчивает разговор и выходит.
Быстро переодеваюсь в тонкие джинсы и серую футболку с Микки Маусом. Умываюсь, стирая чёрные потёки и пятна туши под глазами. Закидываю в пакет запачканную униформу и вызываю такси. Подмечаю, что денег на полу не осталось. Уверена, что Гриша всё прикарманит. Жлоб беспринципный!
Но тут вспоминаю, что не убрала стол, за которым сидели душегубы. Быстро уношу на мойку посуду и снимаю на стирку скатерть. Григорий молча помогает убраться, бросая на меня неодобрительные взгляды. Я ему тем же отвечаю. У нас разные жизненные позиции. Он работает, чтобы красиво жить. Оттого и закрывает глаза на многое. А я так не умею. Даже ради выживания. Лучше умереть, чем вот так не по совести поступать.
Приходит сообщение, что такси уже ждёт. Подцепляю пакет и выхожу через задний вход. Оглядываюсь в поисках машины и замечаю свет фар справа от здания.
Опять не туда подъехало. Постоянно так.
Быстрым шагом, боязливо оглядываясь по сторонам, иду к такси. Мелькнувшая около стены тень заставляет перейти на бег. Подбегаю к потрёпанной нашими дорогами «Приоре» и дёргаю ручку. И в эту секунду чувствую тяжёлый удар по голове. Всего за секунду у меня перед глазами проносится вся жизнь, а потом меня захватывает холодная, липкая темнота.
Глава 2
В висках стучит. Голова трещит и будто расколота на части. В ней что-то пульсирует и стреляет. Губы, ротовая полость и горло пересушены. Язык липнет к нёбу. Тело кажется неестественно тяжёлым. Руки и ноги не подчиняются, отказываясь шевелиться. Веки не поднимаются. Кажется, что проваливаюсь куда-то. Падая, теряю частички себя. Только тошнота, ворочающаяся в желудке, подсказывает, что я не сплю. Как и глухие, смазанные голоса моих похитителей. Кошмар наяву.
Я бы хотела не помнить, как уже около такси меня ударили по голове и затащили в машину, но, к сожалению, полное забытье было минутным. Дальше пошло разорванное слайд-шоу из звуков, запахов, ощущений. Обрывки сознания, в которых мне чудился тошнотворный запах лука, виски и сигарет. И густой ледяной голос «Шрама». Не понимаю, сны это, отголоски пережитого или реальность, но кто-то меня похитил. Если бы могла кричать — разорвала бы связки, но звала бы на помощь. Могла бы сбежать — бежала бы, пока не стёрла ноги до колен. Но, кажется, меня чем-то накачали. Или это последствия удара. Я просто лежу, слушая неразборчивые переговоры мужчин. Даже не страшно. Только почему-то ужасно холодно. Хочется сжаться, свернуться калачиком, прижать колени к груди и уснуть.
Дёргаю ногами, рефлекс проходит, но они не двигаются. Повторяю жест, но уже немного сильнее. Щиколотки словно держит кто-то. Пытаюсь пошевелить руками — результат тот же. Осторожно открываю глаза, видя тёмный деревянный потолок с какими-то полосами. Несколько минут лежу, пока зрение не становится достаточно чётким, чтобы понять, что это не полосы вовсе, а балки. Низко висящая лампа с грушевидным плафоном. Дальше ровным рядом ещё несколько таких же ламп. Тёмные стены с какими-то досками или картинами — зрение ещё подводит. Предпринимаю ещё одну попытку пошевелиться, но в этот раз чётко ощущаю, как врезаются в щиколотки и запястья тонкие верёвки. Перебрасываю взгляд на свои ноги, но их нет. Часто дыша, уговариваю себя не паниковать. Только слёзы уже текут к вискам. Роняю голову набок, кусая высушенные губы. На периферии мелькает что-то длинное и светлое на фоне зелёного. Часто-часто моргаю, прогоняя слёзы. И когда мне удаётся рассмотреть свою полностью голую ногу, привязанную верёвкой к ножке бильярдного стола, вгрызаюсь в язык, только бы не заверещать раньше времени.