– Ты запретил той девушке, которая приносила мне еду и убиралась, со мной разговаривать? – он, не поднимая век, кивает. – И Сабире? – ещё один кивок. – Почему? – шиплю возмущённо.
– Первая — прислуга. Вторая — шлюха. О чём тебе с ними говорить, – отбивает ледяным тоном.
– Я тоже была прислугой, – бросаю, вставая рывком.
В этот раз Кот позволяет мне это сделать. Закинув руку за голову, открывает один глаз, с интересом косясь на меня.
– Официанткой.
– Ты другая.
– Неправда. Я такая же, как она.
– Ты хочешь, чтобы она с тобой говорила, – сощурив глаза, даю ими ответ. – Будет.
– А Сабира?
– Её ты больше не увидишь.
– Почему?
– Тебя это не касается. Она выполнила свою работу. На этом всё.
– Ты спишь с ней.
Стоит этим словам сорваться с губ, как я в ужасе запечатываю их обеими руками, мечтая отмотать время назад. Костя садится, прихватив меня за поясницу, чтобы не скатилась на застеленный ковром деревянный помост. Его глаза становятся похожи на тонкие щёлки. Челюсти стиснуты так плотно, что даже под густой щетиной видны выступающие желваки.
– Это тебя тоже не касается, Ри-на, – цедит, не разжимая зубов. Ссаживает меня на лежак и встаёт. – Пошли в дом. Отведу тебя в комнату, а то заблудишься.
Делаю шаг на ватных ногах, но плюхаюсь на шезлонг. Новое открытие страшит не меньше предыдущего. Мне неприятно то, чем он занимается с Сабирой. Я что, ревную? Своего тюремщика, вынуждающего меня вести себя как шлюха? Умело соблазняющего, меняющего под свои стандарты?
Мужчина выжидающе глядит на меня, спрятав руки в карманах. Но я вижу, как натянуты синие выступающие вены на его предплечьях. Стискиваю зубы и поднимаюсь. Гордо задрав голову, прохожу мимо него. Поднимаясь по лестнице, слышу его мягкие шаги и шумное, но ровное дыхание. Чувствую давление агрессивной ауры на затылке. Кажется, что кожа со спины слезает слоями. Тонкие цепочки купальника накаляются и прожигают на спине дыры. Майку мою, видимо, унесло морем — на берегу её не оказалось. Понимаю, что мне придётся прошагать полуголой через огромный двор, но не решаюсь попросить Кота дать мне свою борцовку. Мысль, что все эти дни он был с Сабирой, а ночью обнимал, целовал меня, стучит набатом в висках. Липкий ужас расползается по венам.
Я же просто больная! Сумасшедшая!
Но ещё хуже становится, стоит подумать, что он снова поедет к ней. Пробивает рёбра и выворачивает внутренности наизнанку. Глаза печёт.
Я, конечно, слышала про Стокгольмский синдром, но обычно для его приобретения нужны годы неволи, а не одна неделя.
Только оказавшись в своей новой клетке, понимаю, что по пути нам не встретился ни один человек. Закрываю лицо ладонями и сползаю вниз по запертой двери.
Костя, не сказав ни слова, довёл меня до спальни, открыл дверь и ушёл.
Задыхаясь ужасающими своим абсурдом и неправильностью мыслями, даже плакать не могу. Всё тело сотрясает, словно из летнего дня я оказалась посреди арктической ночи.
Кто бы знал, как сильно мне хочется уснуть, и чтобы всё это оказалось сном. Сейчас — гораздо сильнее, чем вначале. Все эти новые и странные чувства. Мысли, которые настолько чуждые и инородные, что хочется схватиться за нож и выкорчевать их из своей бедовой головы. Броситься грудью на скалы, чтобы остановить качающее яд сердце.
За что мне это? Боже, за что? Что происходит со мной?
– Я не понимаю… Не понимаю… – шепчу как в бреду.
Соль неприятно стягивает всю кожу. Мне становится в ней тесно. С сухими, но наверняка безумными глазами бегу в ванную и даже не настраиваю температуру в душевой. В купальнике и шортах становлюсь под потоки прохладной воды. Спрятав лицо в ладонях, опускаю голову вниз.
– Глупыш, – слышу совсем близко глухой голос. Одно мгновение, и оказываюсь вдавленной в сталь чужого тела. – Не забывай, Рина, я не твой ухажёр, которому можно трахать мозг и пилить ревностью.
Отшатываюсь назад от больно режущих слов. Задеваю взглядом его наготу и огромный половой орган и отворачиваюсь в сторону.
– Я никогда не стану тебя ревновать, – выдавливаю со всей злостью на саму себя, на какую вообще способна. – Ты жестокое чудовище. Ломаешь людей так, как тебе хочется. Как тебе удобно. И меня сломаешь. Знаю, что не выстою против тебя ни одного раунда. А потом вышвырнешь, окрестив шлюхой.
Его лицо мрачнеет. Челюсти скрежещут. Глаза светятся недобрым огнём.
– На колени, Рина.
– Нет, – выбиваю с вызовом, тряхнув мокрыми волосами и хлестнув ими по голому торсу.