Он следит за мной. Постоянно. Видит все мои слабости и метания. Смотрит, как я переодеваюсь, сплю, возможно, и тогда, когда купаюсь или писаю. Извращенец.
– Больной извращенец! – ору, вскакивая на ноги. Испуганный котёнок сразу сбегает под кровать. – Где твои камеры?! – раскинув руки в стороны, выхожу на середину комнаты. – Где они?! – кружусь вокруг своей оси, выискивая глазами его «глаза». – Где?! Что тебе от меня надо?!
Кто я для тебя, Костя?! Ты же сломаешь меня! Сломаешь! – вспышками всплывает в сознании.
Хватаюсь за голову руками и зажимаю уши, только бы не слышать его ответа. Но я слышу. Так чётко и явно, что он оглушает.
«Я никогда тебя не выброшу. Не откажусь».
– Выбросишь! – вою, уставившись в угол, откуда было бы отлично видно, что я плакала, сидя в кресле. – Отпусти меня! Я не хочу, чтобы было больно! Не хочу потом страдать! Я не хочу… Не хочу… – повторяю разбито, падая на пол.
Вновь материализуется невидимка-Леся и протягивает мне смартфон. Не глядя, отбиваю её руку.
– Прочти. Пожалуйста, – тычет мне в нос экран.
Часто моргаю и дёргаными движениями утираю глаза, проясняя зрение.
«Дарина, я тебя не отпущу. Ты не сбежишь от собственных чувств. И я не сбегу».
Внизу тут же высвечивается ещё одно сообщение. Леся всовывает в мои дрожащие руки мобильный и уходит.
«Рина, прошу тебя, потерпи до вечера. Я не могу сейчас вернуться. Перестань плакать. Мне от твоих слёз херовее, чем от ножа под рёбра. Ты мне небезразлична. Будь это иначе, я бы дал тебе уйти. Но я не могу. Услышь то, о чём я молчу.»
Может быть, я бы и услышала, не будь глухой.
– Убери чёртовы камеры! – кричу, запуская телефон в стену. – Я хочу плакать, когда мне больно! Хочу кричать! И я не хочу, чтобы ты это видел! Дай мне быть собой!
Телефону плевать на удар. Он снова звонит.
Не могу это слышать! Не могу!
Выбегаю из комнаты и, спотыкаясь, слетаю по ступеням. Мчусь через двор. Едва не свернув шею, вылетаю на пляж и беру направление в сторону, где пришвартован катер.
Мне просто надо сбежать. От него. От себя. От чувств, с которыми больше не могу справляться.
Глава 22
Смотрю в окно быстро едущей машины и невольно улыбаюсь. Ничего пьянчужка не помнит. Так даже лучше. Даринка сама не понимает, как крепко зацепилась за крючок. Не готова пока принять свои чувства ко мне. И мою правду. Не переварит. Не будет знать, что с ней делать. Надо дать ей немного больше времени, чтобы для начала в себе разобралась.
Приоткрыв окно, подкуриваю третью сигарету за утро.
Чем дальше всё заходит, тем чаще думаю о том, что под словами: «Если со мной и Миленой что-то случится, защити Дарину», Игнат имел ввиду не: «Затащи её в постель, присвой и втяни в свой дерьмовый мир, из которого мы с трудом свалили живые». Я отлично сознаю, что для самой Рины было бы лучше, отправь я её подальше, но никогда прежде мне не приходилось так отчаянно бороться с самим собой. И раз за разом проигрывать.
Не могу я её отпустить. Не могу от неё отказаться. Представлять, что встретит какого-то сопляка, ляжет под него, замуж выйдет, детей нарожает, с работы встречать будет. Улыбаться, блять, ему.
Все её улыбки принадлежат мне. Как и её тело. Сердце её. Её первый раз будет моим. И все последующие тоже. Я собственник до кончиков волос. И Дарина будет безраздельно принадлежать мне одному. Смотреть только на меня. Любить, сука, только меня. Я сделаю так, что она не захочет уходить. Если придётся, то весь отведённый мне срок буду наизнанку выворачиваться, но она никогда не узнает, чем занимался её отец и чем промышляю я. Просто отдам ей всё. За улыбку. И за то, чтобы смотрела на меня так, как вчера. Чисто и тепло. С таким доверием, что мысли о том, что предаю Игната, врезались в мозг рапирами.
Он не желал такой жизни для дочери. До встречи с Миленой мы были одинаковыми. Только Милке с самого начала не нравилось, чем он занимался. Однажды, сразу после рождения Даринки, стал случайным свидетелем их скандала. Впервые видел, чтобы Миленка так рыдала и кричала, а Игнат разве что не ползал у её ног и обещал завязать, уйти в легал. Она орала, что ей и её ребёнку не нужны кровавые деньги, особняки, построенные на костях человеческих жертв, украшения, «снятые с трупов». Она хотела лишь семью. Самую обычную. Где муж впахивает на заводе, а она встречает его борщами. Он попросил год, чтобы организовать их будущее. А через половину срока мой отец захотел Милену себе. И он её получил. Он не взял её силой — она пришла сама. Он сделал нечто гораздо хуже. Настолько ужасное, что даже спустя семнадцать лет после его смерти я так и не смог его простить.