– Приехали, Константин Геннадьевич, – выдёргивает из тёмных мыслей Арс, припарковавшись и заглушив двигатель. – Абхазцы уже на месте.
– Подождут, – бросаю сухо. Не люблю я с ними дел иметь. Хитрожопые и пытающиеся вечно то цену скинуть, то наебать. – Жди на месте. Скоро подойду.
Арс, не сказав ни слова, проверяет кобуру и выходит на улицу, ровным, чеканным шагом направляясь в тёмный ангар. Там должна состояться сделка по продаже партии Калашей. Прежде чем пойти за ним, проверяю телефон. Всего одно сообщение от Артура: «Не выходила».
Хмыкаю, приподняв один уголок губ. Перебрала, бедная. Ни пить, ни целоваться не умеет. Не знаю, что там перещёлкнуло в голове у Генриховны на старости лет, но растила она Ринку в спартанских условиях. Девчонка едва ли не монашка. Не понимает своего тела и боится собственного возбуждения. Желаний стыдится. Шампанское с бабушкой на Новый год… Охренеть можно. Девочка не от мира сего. Радует, что хоть после оргазмов не начинает молитвы читать и челом об пол биться.
Захожу в приложение и нахожу камеру, с которой Мышонка видно лучше всего.
Как повёрнутый, могу часами смотреть в экран, как она ест, спит, читает. Контролирую каждый её шаг. Но когда понимаю, что она, слившись по цвету с креслом, рыдает, слева в груди болезненно тянет.
Набираю её номер на громкой, глядя, как она не отвечает. Пробиваю через Лесю, только чтобы услышать осипший, безжизненный голос.
– Я не хочу с ним говорить.
– Леся, уйди, – рыкаю резко.
Меня сильно колотит от понимания, что меньше чем за час в ней что-то разрушилось. Теряю контроль над телом, над голосом, над грёбанными эмоциями, на которые от неё так сильно пробивает. Говорю не то и не так. Не тем тоном. Не с теми чувствами и интонациями.
– Рина, что случилось? – не ответив, тянет пальцы к экрану. Сбросить решила. – Не смей скидывать. Я приеду, и будет хуже, – угрожаю, пытаясь её остановить.
Нельзя сейчас оставлять её со своими мыслями.
– Пусть будет, – выдыхает она, и звонок обрывается.
И у меня внутри что-то жизненно важное обрывается.
– Твою мать, Мышка, ты как меня в капкан поймала? – выбиваю беззвучно, набирая её номер и номер Леси из раза в раз.
Наблюдаю, приблизив картинку, как она, уставившись пустыми глазами почти в камеру, заливается тихими слезами.
Блять, да что случилось? Это уже не стыд и не смущение. Что-то гораздо глубже, опаснее и больнее. Для неё. Для моего Мышонка. Для моей наивной, улыбчивой глупышки.
Не оставляя попыток дозвониться, пишу сообщение Артуру, чтобы был наготове в случае форс-мажора, но отправить не успеваю. Динамик телефона прорезает громкий, отчаянно злой выкрик Дарины:
– Больной извращенец! Где твои камеры?! – вылетает в центр спальни, крутится там, зарёванными глазами ищет. – Где они?! Где?! Что тебе от меня надо?!
Не понимаю, что с ней происходит, но стоит увидеть, как она хватается за голову, словно старается заглушить в ней голоса, едва не запрыгиваю в тачку и с визгом покрышек и дымом срываю её с места. Нельзя срываться из-за девчонки. Кем бы она ни была. Мне необходима эта сделка с абхазцами.
– Выбросишь! Отпусти меня! Я не хочу, чтобы было больно! Не хочу потом страдать! – крики перерастают в шёпот, и расслышать его уже не выходит.
Но то, что слышал, вспарывает мне брюхо и выпускает кишки. Набираю Артура и требую отправить Лесю к Рине, чтобы показала сообщение, которое бездумно набиваю. Мышка читает, но не реагирует. Отправляю ещё одно. Остатки души вкладываю. Сознаю, что всё же стала она моей единственной слабостью. Объяснения по смс — самый поганый вариант, но другого выбора нет. Необходимо держать себя в руках. В любви, конечно, не признаюсь. Не тот человек. Да и она не поверит. Но всё же свыше необходимого выдаю. Открываю ту часть себя, что скрыта в самых недрах.
«Рина, прошу тебя, потерпи до вечера. Я не могу сейчас вернуться. Перестань плакать. Мне от твоих слёз херовее, чем от ножа под рёбра. Ты мне небезразлична. Будь это иначе, я бы дал тебе уйти. Но я не могу. Услышь то, о чём я молчу».
Она читает. А следом запускает телефон в стену и снова вопит:
– Убери чёртовы камеры! Я хочу плакать, когда мне больно! Хочу кричать! И я не хочу, чтобы ты это видел! Дай мне быть собой!
– Сука! – рявкаю, ударяя кулаком в металлическую обшивку машины и оставляя на ней вмятину. Звоню Дарине, дыша так, будто это я там надрываю горло и загибаюсь от боли. Да так, мать вашу, и есть. Видеть Мышонка в таком состоянии для меня непереносимо. – Твою мать, Рина, ответь, – хриплю рвано, закрыв глаза.