– Сабира, закрой рот, – всё тем же неизменным, сухим и равнодушным тоном требует мужчина, слегка пошевелившись.
Она недовольно прицокивает, но замолкает. Обрабатывает и перевязывает запястья. Я молча терплю все манипуляции, понимая, что мне это необходимо. Но смотрю на наблюдающего за всем Кота. Взгляд синих глаз настолько ледяной, что обжигает. Он почти не моргает и не двигается. Глаз не отводит, вцепившись ими в каждое движение Сабиры. Боль отступает под действием препарата, но я всё равно почти не дышу. Чёрная рубашка плотно облегает мускулистое тело. Массивные часы на запястье. В расстёгнутом воротнике рубашки крупная цепь. Скорее всего, золотая. Мощная шея. Выделяющиеся скулы и круглый подбородок с небольшой ямочкой под нижней губой. Тёмная щетина. Поднимаю взгляд выше, но тут же отвожу его в сторону, ощущая, как обжигает сначала грудь, а за ней и лицо от встречи с его пронзительными глазами, глядящими прямо на меня.
Почему он так смотрит? Господи! Как кот на мышь. Как хищник на добычу.
Кожу стягивает колючей болезненной дрожью. Волосы на затылке шевелятся. Подмышки и спина мгновенно взмокают. От дрожи начинается зуд. Выдёргиваю у Сабиры руку и прижимаю к груди, пытаясь удержать там сошедшее с ума сердце, что в ужасе пробивает себе дорогу на волю. Такие взгляды я тоже видела в ресторане. Так смотрели некоторые мужчины на девушек, что были с ними. Будто раздевают глазами и уже занимаются с ними любовью. Прямо на столе посреди ресторана.
– А сейчас давай снимем рубашку, и я осмотрю остальное, – женщина расстёгивает верхнюю пуговицу. Ударяю её по рукам и сворачиваюсь в кокон. – Я должна осмотреть твою спину. И не только. Кот сказал, что у тебя серьёзно повреждена кожа на позвоночнике.
– Н-е-е-ет… – вою почти неслышно.
– Это не больно, – мягко успокаивает Сабира, снова протягивая ко мне руки.
Безотчётно скольжу голыми стопами по шёлковой простыне, отползая дальше, пока не вжимаюсь в резное изголовье кровати между пушистых подушек. Расширившимися глазами смотрю, как неспешно поднимается Кот и с ленивой грацией идёт прямо ко мне. Сгребает пальцами нижнюю челюсть и поворачивает моё лицо на себя, больно сжав.
– Я не собираюсь всю ночь тратить на твои истерики. Дай Сабире сделать свою работу, – грубо цедит он, не разжимая зубов. Я только моргаю и всхлипываю, заливаясь слезами по новой. – Да твою мать, как ты меня достала, – продолжая держать за челюсть, второй рукой дёргает рубашку на груди, отрывая пуговицы.
Дрыгаюсь, чтобы прикрыться хоть чем-то. Поджимаю ноги и прячу руками грудь. Кот держит не только силой, но и взглядом.
– На живот перевернись.
Упёрто кручу головой.
– Тогда я сделаю это сам. Хочешь этого. Чтобы я применил силу.
Смыкаю веки и жалобно скулю, молясь, дабы этот кошмар поскорее закончился. Солёная влага печёт потрескавшиеся губы.
– Заебала, – бросает он, отходя.
Выдохнуть не успеваю, как его пальцы оборачивают щиколотки и дёргают вниз, оставляя меня голой и уязвимой. Но он не даёт мне долго наслаждаться своим унижением. Ловким движением перекатывает на живот, вдавливая в матрас за лопатки и обнажённые ягодицы, буквально распиная меня на постели. Задыхаясь рыданиями и захлёбываясь слезами, пробую извиваться, но его хватка убийственная.
– Лежи спокойно. Никто тебя не насилует и не убивает. Не для того я тебя у Дамира забрал. Не визжи, – немного поднимает тональность, сильнее надавив на лопатки. – Сабира, работай.
В ту же секунду что-то мягкое и прохладное касается тех мест позвоночника, где счёсана кожа. Приятно охлаждает и снимает мучительное жжение.
– Прекращай истерить. Дыши ровно, – инструктирует, когда начинаю с бульканьем хватать глотки воздуха.
Дышать совсем не могу. Кислород не поступает в лёгкие. Горло сжимается и пульсирует, его закладывает тонной криков, которые не могут вырваться. Мужской голос становится тише, но ближе. Дыхание касается уха.
– Рина, дыши. Глубоко втяни ртом воздух. Давай, – короткими судорожными рывками заполняю лёгкие. – А теперь медленно выдыхай. Очень медленно, – делаю то, что он говорит. – Вдыхай, – вдыхаю и чувствую, как постепенно возвращается функция стабильной вентиляции лёгких. – Дыши.
Давление его рук исчезает вместе с тяжёлым ароматом муската и агрессивным жаром мужского тела. Медленно, размеренно дышу, боясь шелохнуться даже тогда, когда Сабира говорит, что закончила, и встаёт. Лежу, впечатавшись лицом в подушку с голым задом, и не могу найти в себе смелости даже на то, чтобы прикрыться. Удаляющийся стук шпилек, приглушённый ковром. Гаснет свет. Остаюсь одна, но меня словно парализовало. И слёзы всё текут и текут.