— Мам? — вопросительно смотрю на нее.
— Иди, все хорошо, — она едва шевелит губами в ответ и почти незаметно кивает.
«Все хорошо?» — вспышкой проносится в моих мыслях очередной вопрос. Я, конечно, могу задать его вслух, только меня все равно не услышат. Родители уже снова смотрят друг на друга тяжелыми взглядами, и все, что мне остается, это и правда уйти из кабинета.
Возвращаюсь в комнату, сажусь на низкий подоконник с мягкой подложкой и подушками в бархатистых наволочках разных оттенков синего. Несколько секунд смотрю в окно. Наша квартира расположена так высоко, что отсюда видно темные силуэты гор. По ночам, в редкие моменты, когда небо бывает чистым как сегодня, кажется, что эти гиганты о чем-то шепчутся со звездами.
Беру планшет и перечитываю заголовок своего блога. Теперь он откликается злостью, бессильной, глупой и, вероятно, даже детской, но я ведь ребенок своих родителей, а они там творят такое.
Вздохнув, беру себя в руки, вставляю планшет в специальную выемку на клавиатуре, чтобы было удобнее писать, и набираю текст:
«Я не знаю, что чувствуют взрослые, когда разрушают семью. Я пока не считаю себя взрослой. Но я знаю, что ребенок в этот момент становится мебелью: его переставляют, обходят, о него спотыкаются, но редко замечают и точно не задумываются о том, что ему больно. И может быть ему даже больнее, чем взрослым, потому что они хотя бы кричат, а ты можешь только молчать и не мешать им дальше разрушать все самое ценное.»
Высказавшись, закрываю страницу с блогом и вынимаю наушник. Пока я писала, в квартире стало тихо, только вот я не знаю, радоваться этому или пугаться.
Сижу еще несколько минут просто глядя в окно и прислушиваясь, а когда убеждаюсь в том, что взрывов действительно больше не случается, решаю выбраться из своего убежища и осмотреть ущерб.
Нахожу маму в гостиной. На ее коленях какие‑то бумаги, но она их не читает. Медленно перебирает смятые листы в мокрых пятнах от слез. Свет падает на ее лицо, подчеркивая усталость, тени под глазами, губы, сжатые до тонкой линии.
— Мам…? — тихо зову, боясь напугать, но она все равно вздрагивает и поднимает на меня пустой, потерянный взгляд.
Я делаю нерешительный шаг вперед. Хочу обнять ее, сказать, что очень люблю и за все ей благодарна, чтобы хоть как-то поддержать. Набираю в грудь побольше воздуха, но тут же выдыхаю все обратно, услышав:
— Потом, солнышко. Пожалуйста. Не сейчас… — И она снова смотрит на бумаги, словно теперь они стали центром ее вселенной или точкой опоры.
Потом…
Киваю, хоть этого уже никто не видит.
— Ладно, — говорю и сама удивляюсь, насколько спокойно это звучит.
Может быть, с отцом получится поговорить? Мне бы только понять, что на самом деле происходит. Наша семья еще есть или этот год разрушил все до основания?
Иду к его кабинету и вижу, что дверь приоткрыта. Изнутри доносится ровный, собранный голос папы, тот, который он использует на работе, когда обсуждает очередное дело, попавшее к его юристам. Никаких следов недавних криков, раздражения, боли, только сухая деловитость.
Как будто ничего не произошло.
Я стою в дверном проеме пару секунд, потом все‑таки стучу и зову его:
— Пап?
Он оборачивается не сразу, сначала заканчивает фразу в трубку, делает короткую пометку в блокноте, и только потом бросает на меня быстрый взгляд.
— Эмма, я сейчас занят. Иди к себе, — просит отец.
— Я хотела поговорить, — обозначаю цель визита. — О том, что случилось.
— Да-да, конечно, — отзывается родитель, уже снова набирая чей-то номер. — Потом, детка. Обязательно. Здравствуй… — это уже не мне, и я сжимаю руки в кулаки, опять киваю, чувствуя себя глупым болванчиком.
— Поняла, — зачем-то отвечаю тому, кто не слушает, разворачиваюсь и ухожу, ощущая глухую пустоту внутри и холод, словно декабрь пробрался в нашу квартиру сквозь слои кирпича, стекла и бетона.
Медленно бреду в свою комнату, касаясь стен подушечками пальцев. Кожа трется о шершавое покрытие, внутри бултыхается множество странных чувств и мыслей, пока у самых дверей я не останавливаюсь с понимаем, что призраком в своей семье стала не сегодня, а даже раньше, чем конфликт родителей приобрел «голос». Мы давно не говорим, меня давно не слышат, я будто тень. Каспер…
Улыбнувшись, шагаю в спальню. Осматриваюсь. В груди назревает невыносимое желание что-то сделать, изменить, закричать как-то иначе, чтобы меня точно услышали. И тогда я достаю рюкзак из шкафа, чтобы сотворить нечто совершенно безумное. Убираю в него планшет, с которым я почти не расстаюсь. Как раз весь этот год. Складываю еще некоторые вещи и свободно покидаю квартиру. Никто этого даже не замечает.