— Я не знаю, что вам ответить. До недавнего времени думала, что любят, — голос дрожит, а глаза начинает щипать от слез.
Я еще слишком хорошо помню, как отец вез меня сюда, как оставил и больше ни разу не приехал. Даже не позвонил! И мама… Она тоже не появилась, не спросила, как я здесь? Хочу ли я домой? Скучаю ли я? А я безумно скучаю между прочим! Каждый день.
— Ты чувствуешь себя лишней? — Кларк задает еще один вопрос. Снова в точку.
Глаза щиплет сильнее, и я трачу все свои силы на то, чтобы справиться со слезами и головной болью, но мне становится все труднее. Пока была занята другими проблемами, тем же Мареном, их безумной Игрой, казалось, что я сильная, все поняла и отпустила. Но доктор умеет бить точно в цель, и я чувствую слабость, сидя перед ним в этом кабинете.
— Иногда, — хриплю, глядя на свои руки, покрывшиеся синими пятнами под бледной кожей.
Кларк кивает, что-то записывает. Его лицо не выражает ничего, кроме понимания. Профессионального, отточенного годами. Он не выглядит опасным. И если бы не предупреждения девочек и не состояние Крис после визита к нему, наверное, я бы даже поверила.
— Эмма, — доктор откладывает голубую папку, — скажи, ты чувствуешь вину за то, что оказалась здесь?
— Нет, — качаю головой, но затем добавляю: — не знаю.
Внутри поднимается что-то тяжелое, мутное. В голове, сдавленной болью, раскручивается вихрь из мыслей: я нарушила правила, сбежала из дома, заставила отца нервничать, подвела маму, я…
— Один неправильный поступок, — Кларк будто знает, о чем я сейчас думаю, и дожимает, — может перечеркнуть многолетнее доверие и разрушить жизнь. Давай перейдем к другим вопросам, хорошо? — предлагает он, оставив внутри меня все больше разрастающийся хаос.
— Давайте, — тихо отвечаю доктору.
«Как часто ты чувствуешь тревогу без видимой причины?»
«Считаешь ли ты, что большинство людей не заслуживают доверия?»
«Бывает ли, что твое настроение меняется слишком резко?»
«Ты когда-нибудь думала о самоповреждении?»
«Как ты реагируешь на критику?»
«Ты помнишь свои сны?»
Он спрашивает и спрашивает, почти не давая мне думать. Я отвечаю, киваю, чувствуя, как с каждым новым вопросом в меня впиваются невидимые крючки, на которые потом привяжут ниточки для контроля.
— Эмма, по результатам тестирования я присваиваю тебе серый жетон. — Наконец пытка заканчивается, и Кларк вынимает метку из верхнего ящика стола. Выкладывает ее передо мной. — Это означает, — поясняет он, — что ты достаточно гибкая, чтобы адаптироваться к новым условиям. Твое эмоциональное состояние определяется как пограничное. Это требует наблюдения и некоторой работы, чтобы тебя не штормило, назовем это так, и больше не случалось внезапных порывов сбежать или сделать другую глупость, которая может тебе навредить. Мы обязательно тебе поможем.
— Как здорово, — вырывается у меня. — Я могу идти?
— Конечно, — отпускает Кларк.
Забираю жетон, крепко сжимаю его в кулаке и единственное место, в котором я сейчас хочу оказаться, это душ. Надеюсь, там никого нет.
Забыв про полотенце, прячусь в кабинке, открываю воду и, подставив под нее лицо, зажмуриваюсь. Затем беру мочалку, такую же как десяток других, лежащих в местном шкафчике «на всякий случай», вскрываю упаковку и тру раскрасневшуюся кожу до боли, до скрипа, до мурашек. Мне хочется стереть с себя и Кларка, и Кортес. Мне хочется избавиться от чувства вины и соленых слез, вырвавшихся наружу. От обиды на родителей, от боли, которую она с собой несет, и от которой я бежала все эти дни.
Пограничное состояние? Да нет! Оно вполне определенное. Сейчас у меня истерика, разрывающая внутренности на куски и выливающаяся наружу слезами. Меня в полной мере накрывает чувством, что прежней жизни больше не будет. Я и раньше это понимала, но сейчас каждую клеточку моего тела пронзает то жаром, то холодом. Метку дали, диагноз поставили, пытались выставить меня дурой…
Черт возьми! Это самый странный способ защиты, папа!
Ударяю кулаками в стенку кабинки. Тру лицо ладонями, избавляясь от слез, а они снова текут. Предатели!
Ладно, тут хотя бы никто не видит.
Выключаю воду. Стою, дрожа, пока капли стекают по телу. Кожа горит. Внутри холодно и пусто. Полотенца нет, одежда прилипает к влажному телу. С волос капает за ворот толстовки. Плевать. Я иду в комнату. Здесь тихо, мои соседки еще на занятиях, и я остаюсь наедине со своими мыслями и уродливым вереском, который кажется гораздо красивее некоторых людей, повстречавшихся мне сегодня.
Сижу на кровати и просто смотрю на него какое-то время. Это странным образом меня успокаивает, пока коридор не наполняется шумом, и сквозь него не раздается резкий голос, отдающий приказ: