Что делать, если вместо секса с ней, я хочу большего? Хочу ее душу, ее искренность, ее доброту, тот ее взгляд в небо из машины. Жизнь, мечтательность, странное, непонятное, незнакомое тепло. И хочу, чтобы она умирала от страха, потому что это единственное, что может ее спасти. Не от них. От меня.
— Марен, к доктору Кларку, — вызывают меня.
Внутри ядерный гриб поднимается до горла и ядовитое пламя медленно растекается по моему телу, а я резким, уверенным шагом иду на встречу с неизбежным.
Кабинет Оуэна Кларка вызывает приступ тошноты, как и его спокойный, приветливый тон:
— Привет, Марен. Как твои дела?
Медленно склоняю голову к плечу, глядя на него как голодный хищник на свою добычу, потому что несмотря на обстоятельства, я не собираюсь переходить на сторону слабых и становиться кормом для этого монстра.
— Я хочу поговорить с тобой о вашем недавнем бунте. О попытке оспорить лидерство самого директора.
Улыбаюсь. Доктора заметно передергивает. Он знает, что я это вижу. Знает, что я остро чувствую эмоции, особенно в моменты опасности. Берет себя в руки, натягивает на лицо каменную маску и зачитывает мне лекцию, которую я даже не пытаюсь слушать, что и демонстрирую ему все время его монолога.
— Давайте перейдем к делу, — предлагаю, когда Кларк затыкается. — Я вижу, как вам не терпится.
— Не груби, — требует доктор.
— Что вы, — приподнимаю руки, выставляя их ладонями перед собой, — никогда. Послушные члены общества не грубят старшим.
— Это просто не вежливо, Марен, — замечает Кларк.
— Я понимаю, доктор. Мы идем? Я соскучился по своей игровой.
Его так бесит мое поведение и мои слова, что он снова едва сдерживает эмоции, скрипнув зубами, а я внешне все еще абсолютно спокоен.
— Пойдем, — наконец сдается Оуэн.
Мы выходим в коридор. За нами увязывается охрана. Сворачиваем, покидаем корпус и по зимнему двору переходим в другой. Тут спуск на подземные этажи. Кларк прикладывает карточку к сенсору. Дверь с тихим щелчком открывается, и мы оказывается в длинном, узком коридоре с мерцающими лампами под потолком. Эхо наших шагов плотно заполняет пространство.
Далее начинается череда редких дверей, разветвления в разные стороны. Сворачиваем, потом еще раз. Внимательно смотрю по сторонам, чтобы запомнить те двери, которые сейчас не заблокированы. Я помню про свою задачу. Мне нужна информация.
Когда доктор останавливается, снова ощущаю неприятный приступ тошноты. Эту дверь я знаю до каждого участка облупленной краски. Может быть, у меня нет прошлого, но есть настоящее, и оно сейчас прямо передо мной.
Оуэн Кларк открывает дверь. Я закрываю глаза, чтобы не потерять опору под ногами, потому что здесь нет ощущения пола, потолка, стен. Здесь все переворачивается и дезориентирует с первых секунд. Зеркала… Эта хренова комната полностью состоит из них.
ГЛАВА 21
Марен
Воспоминания в зеркальной комнате.
Несколько толстых прямоугольных стекол рассыпается по полу вместе с колбочками с разноцветными крышками. Упс. Я не хотел, случайно получилось. Оглядываюсь и вижу, как она улыбается. Над ее головой лампа, и кажется, будто светятся волосы цвета моей любимой орехово-шоколадной пасты. Светится даже сам воздух. Она не будет меня ругать, в ее глазах много тепла и доброты. Я их чувствую. Они похожи на мягкое одеяло, которым она укутывает меня по ночам.
— Мам, я не специально, — хлопаю ресницами, разглядывая ее.
Знаю, что мне нельзя так ее называть. Ее зовут Эшли. Эшли Палмер. У нее есть дочка с такими же волосами, и муж. Он работает здесь и не любит, когда я провожу с Эшли много времени.
Однажды он очень разозлился, когда услышал «мама» от меня в ее адрес. Меня хотели наказать, но она заступилась. Теперь у нас есть секрет. Много секретов. Мы читаем сложные книги для взрослых, а потом она долго объясняет мне значение некоторых слов. Еще мы играем в шахматы, в шашки, в карты. Она заставляет меня учить географию, биологию и историю. Мне бывает скучно, но я терплю, чтобы проводить время с ней и чувствовать ее тепло и заботу.
— Я соберу, — присаживаюсь на корточки и дотягиваюсь кончиками пальцев до пробирки, откатившейся к стене. С тихим хрустом пластика она подбирается все ближе, ее колпачок будто становится еще ярче в движении.
Эшли наблюдает за мной.
— В четыре годика ты особенно полюбил все яркое, — она улыбается. — Как и сам, — гладит меня по рыжим волосам. — Помнишь, как мы с тобой играли в машинки? — Отрицательно кручу головой. — А что помнишь? — Она забирает у меня собранные пробирки и протягивает руку. Я хватаюсь за ее пальцы, поднимаюсь и задумчиво смотрю снизу вверх. Сейчас мне семь лет. Как я могу помнить, что делал таким малышом, ведь я теперь взрослый?