Что бы она сейчас сказала о моей, интересно?
— Пульс очень высокий, — говорит тот самый ассистент. — Мы довели его до опасного рубежа.
— Зафиксируй. Он сильный. Его психика справляется с такими нагрузками. Ты же видел, он сохранил контроль. Сопоставь с предыдущим тестом, — отдает распоряжение. — Хочу посмотреть, куда мы продвинулись.
— Сейчас, — ассистент стучит пальцами по клавиатуре, а у меня такое чувство, что прямо по моим нервам. Агрессия растет с каждой секундой. — Думаете, тот же триггер? — отстраненно интересуется он.
Кларк делает паузу, затем отвечает:
— Возможно. Мы поговорим с тобой через несколько дней, — подходит ко мне, сжимает подбородок и смотрит в глаза. — Расскажешь, что ты там видел.
— Да пошел ты! — дергаюсь вперед, но Кларк успевает отскочить. — Видишь, — обращается к ассистенту. — Это пробивает его защиту. Заставить Марена открыться можно лишь несколькими способами. Уведите его в комнату отдыха. Не отпускать, пока полностью не придет в себя.
Когда меня берут под руки и ведут к двери, память вдруг подкидывает картинку с зеркалами. Но она довольно странная. Кроме собственного безумия я видел там что-то еще, но сейчас я слишком слаб, чтобы понять это.
Меня заводят в комнату без окон. Сажают на узкую кровать. Ложусь и закрываю глаза. Все кружится даже так, и я цепляюсь за единственный образ, что может помочь мне справиться с этим. За Эмму.
[1] Эффект Трокслера / «иллюзия странных лиц» (strange-face illusion) — психологический эффект, возникающий при длительном рассматривании лица в зеркале при слабом или однотонном освещении.
Из-за адаптации зрительной системы мозг перестает фиксировать неизменные детали и начинает искажать изображение: лицо может казаться чужим, деформированным или превращаться в лица других людей.
Эффект усиливается в условиях сенсорной перегрузки — тишины, одиночества и большого количества зеркал.
ГЛАВА 22
Марен
Когда меня наконец отпускают из комнаты отдыха, я уже не уверен, сколько прошло времени. Пара часов? Полдня? Сутки? Или может больше. Я несколько раз проваливался в нечто, напоминающее сон, но меня оттуда постоянно выдергивали то вопросами, то проверяли общее физическое состояние.
Возвращение в светлые, просторные и до тошноты дружелюбные коридоры Академии вызывает резкий диссонанс в голове, будто мир делится надвое, и ты совершаешь переход из одного измерения в другое. Снова мутит, свет раздражает так, что глаза слезятся, в венах и солнечном сплетении неприятно жжет, а в мышцах мерзкая слабость. Пока никто не видит, приваливаюсь плечом к стене и медленно дышу, стараясь вернуть себе концентрацию. Но главное не это. Самое важное, что я должен сделать — не забыть увиденное в зеркальной комнате. И Эшли.
Однажды я соберу свою жизнь из осколков, и тогда все они: Кларк, Оуэн и прочие, возомнившие себя богами, превратятся в обычных лабораторных крыс и заплатят за все, что сделали.
Иду дальше, и повторяю про себя ключевые моменты из своей головы: запах духов, тепло материнских объятий, ощущения прикосновений к моим волосам, хруст пробирок, разлетевшихся по полу, красная машинка с пластиковым корпусом и характерным треском механизмов во время движения.
Можно забыть имена, лица, но ощущения забыть сложнее, они отпечатываются глубоко внутри и всплывают в подсознании, если повторятся нечто близкое. К примеру, я не был уверен в том, что мне знакомо такое особенное тепло, которое может исходить от женщины, пока не встретил Эмму, а затем не вспомнил Эшли и не связал это воедино. Значит что-то хорошее в моей жизни было. Это делает меня уязвимее. Человеку нечего бояться, пока ему нечего терять. И Кайра я понимаю. Забрать у меня слабость было бы верным решением. Проблема в том, что я этого не хочу. Нужен другой способ решения проблемы.
Голова начинает болеть, но я все равно повторяю и повторяю одни и те же зацепки, куски пазла моей собственной личности, пока не оказываюсь в нашем жилом корпусе. Тут оживленно. Я то и дело встречаю парней со своего этажа. Они смотрят на меня настороженно, с опаской и стараются держаться подальше.
Никто из них не знает, что сейчас происходит у меня внутри. Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони, но злость не приносит облегчения. Снаружи я все такой же спокойный, может быть только бледный и потный от слабости. Даже когда мне хреново настолько, что хочется вывернуть себя наизнанку, я все равно держусь, не позволяя никому себя сломать. Ну, или я уже сломан и пуст. Или вообще мертв, поэтому и как чертов вампир, питаюсь чужими эмоциями.