Первые дни в Академии мне очень не хватало вот этой самой тишины. Фоновый шум сводил с ума и давил на нервы в незнакомом месте. Теперь все тут кажется мертвым. Высокие сосны тянутся острыми макушками к небу, а на них нет ни птиц, ни белок.
Водитель отца относит мою сумку ко входу. Швейцар открывает дверь и механически кивает. Я прохожу внутрь, и лифт везет меня наверх с той же безупречной плавностью, с какой возил всю жизнь. Цифры этажей сменяют друг друга. В отражении зеркальной стены девочка, так похожая на ту, что уезжала отсюда. Та же куртка, те же джинсы, тот же русый хвост и дурацкие оттопыренные уши. Но это теперь другая девочка. У нее изменился взгляд, осанка, выражение лица. И вместе с этим изменились мысли, мечты, желания. По всей длине позвоночника будто вставили титановый стержень, и он делает эту девочку крепче, сильнее, увереннее.
Лифт останавливается. Двери разъезжаются. Я улавливаю запахи живых цветов, дорогого чистящего средства. Полы в коридоре в мокрых разводах. Осторожно наступаю, чтобы не портить чужую работу.
Как интересно. Я и раньше замечала детали вокруг себя, на которые не смотрели другие, но пожив в Академии, их ценность значительно возросла.
— Ой, — выдыхает уборщица, появившаяся из дверей пожарного выхода.
— Здравствуйте. Спасибо вам, — обращаюсь к ней.
Женщина в униформе клининговой компании растерянно хлопает ресницами и краснеет. Почему-то раньше я не додумалась до того, что ее нужно поблагодарить за то, что она убирает за нами. В Верхнем Гальдене так не принято. Раз меня выгнали отсюда, я могу делать то, что захочу.
— Что вы, — шепчет она. — Что вы, — и пятится обратно к лестнице.
Я улыбаюсь ей и шагаю к двери квартиры родителей. Назвать ее своей почему-то не получается.
Меня, кстати, не встретили. Открываю своим ключом. Водитель переносит сумку через порог, ставит на пол у стены и уходит, коротко кивнув мне.
— Спасибо, — благодарю и его.
Снимаю ботинки, наступаю на пол, чувствуя мягкое тепло, спрятанное под ним для нашего комфорта. Маминого пальто нет на вешалке. Открываю раздвижную дверь небольшой гардеробной, и не нахожу его внутри. Курта ее висит, плащ, некоторые мои вещи, одежда отца, а любимого пальто, пропахшего ее духами, нет, как и изящного шарфика, сапожек.
— Кто-то есть дома? — решаю обозначить свое присутствие.
— Эмма? — Голос отца доносится из гостиной. Иду на звук, оставляя сумку у двери. — Уже приехала? — удивляется он. — Здравствуй. — Хочет обнять, но я отступаю на два шага. В его глазах появляется удивление. — Ты в порядке? — он хмурит брови, пытаясь разглядеть во мне изъяны или поломку.
— В полном. Где мама? — кручу головой, рассматривая гостиную. Ни елки, ни украшений. Даже в сумасшедшем доме под названием «Дисциплинарная Академия» было ощущение праздника, а тут только отчужденность и холод.
Отец облизывает губы и прячет руки в карманы серых, шерстяных брюк. Напряжение растет. Оно не такое как с Мареном. То пугает меня, а тут просто обидно. С каждой секундой я чувствую себя все более чужой в этой квартире.
— София уехала по делам на несколько дней, — наконец он находит, что мне ответить.
— Перед моим приездом и праздниками? — не унимаюсь, становясь все более неудобной для родителя.
— Так иногда случается, Эм. Обстоятельства. Как дорога? — отец переводит тему.
— Все в порядке, я ведь здесь, — говорю очевидное.
— Да, конечно, — соглашается он. — Присядь. Давай спокойно поговорим, пока готовится обед.
Устраиваюсь в кресле, складываю руки на коленях, еще немного расправляю плечи. Отец садится на диван, а я еще помню, как на нем сидела мама в тот день, когда я просила ее объяснить, что происходит. В тот день, когда они приняли решение избавиться от меня.
Между нами стеклянный столик, на нем журналы, пульт, пустая ваза. Все на своих местах, без единой пылинки.
— Как учеба? — интересуется отец.
— Хорошо.
— Преподаватели не слишком строгие?
Тут мне хочется засмеяться, но я сдерживаюсь и спокойно отвечаю:
— Нет.
— Уже привыкла к Академии? Завела друзей?
Он задает эти вопросы так, будто меня отправили в лагерь на лето. Не в Академию, где пропадают люди, где студентов наказывают так, что они неделю приходят в себя, где Марен душит парня за одно неосторожное слово. Неужели отец правда не понимает? Я не верю в это. Я больше не могу ему верить. Хочу уйти в свою комнату, может там станет легче, но наш диалог еще не закончен, и поэтому я коротко говорю ему:
— Да.