— Ты не очень многословна сегодня, — замечает родитель.
За желание говорить с вами мне пришлось дорого заплатить. Теперь я не вижу смысла в этих беседах. Молчать гораздо безопаснее.
— Меня немного укачало в машине, — чтобы не лгать, объясняю ему той частью правды, которая мне точно не навредит.
— Неприятно, — морщится отец. — Слышал, ты получила серый жетон и начала заниматься балетом. Я считаю, это прекрасно, Эм. Я ведь говорил тебе, что в Академии множество интересных программ для развития.
При упоминании балета меня начинает мутить. Одна из пыток Академии, где ради дисциплины можно сломать себе пальцы на ногах, но даже это не станет оправданием неудавшегося пируэта.
Меня успокаивает музыка, только отец об этом ничего не знает. Как не знает и о том, что Марен приходит тренироваться в соседний зал, когда мы танцуем. Опасное, холодное, рыжее чудовище красуется идеальным торсом и смотрит так, что в пространстве выгорает весь кислород.
Щеки опаляет жаром. Я отвожу взгляд, чтобы не вызвать лишних вопросов, но, похоже, никто этого и не замечает.
— И насчет психологов мне не солгали. — Продолжает отец. — Моя дочь снова стала похожа на себя. Мне бы очень хотелось, Эм, чтобы ты больше никогда не делала глупостей вроде побегов из дома. Это безрассудно, опасно, и…
— Вредит твоей репутации, я помню, — перебиваю его с долей иронии и несвойственного мне цинизма. — Ты обещал приезжать. И говорил, что я смогу проводить выходные дома, — напоминаю ему. — В итоге, даже ни разу не написал.
— Эм, я был на связи с куратором и самим директором. Мне объяснили, что во время адаптации и первых занятий со специалистами лучше не выдергивать тебя из среды. Впереди праздники. Мы проведем их вместе, как раньше.
— А мама? Ты запретил ей видеться со мной, да? — снова чувствую сильнейшую детскую обиду.
— Нет, детка. Причина та же. Нам сказали, для тебя так будет лучше.
— Я ждала, — смотрю ему в глаза. — Первые дни вечерами смотрела в окно и надеялась увидеть фары твоей машины. Прислушивалась к голосам из холла жилого корпуса. Думала, вот спущусь и почувствую запах маминых духов, увижу ее улыбку. Никто из вас не подумал о том, что мне плохо и одиноко. Вы лишь позаботились о том, чтобы вам было удобно.
— Эмма, ты не права, — взгляд отца мечется от столика между нами ко мне и обратно. — Откуда в тебе столько протеста? Ты заботу воспринимаешь в штыки. Воспитательный процесс превращаешь в скандал. Я люблю тебя. Любовь родителей не всегда заключена в объятиях и потакании всем капризам ребенка. И ты уже не ребенок, но вдруг забыла об ответственности. Академия — идеальное место, чтобы вернуть твою психику в равновесие. Я знаю, — тон отца смягчается, — у меня очень хорошая, послушная девочка, которой я всегда гордился. Мы обязательно вернем ее домой.
— Ее? — сощурившись, переспрашиваю у него. Эти слова царапают сердце, а вместо слез горло сжимает злость.
— Тебя, Эм, — тут же исправляется родитель. — Ты ведь понимаешь, что я имел в виду тебя.
— Конечно, — разочарованно улыбаюсь. — Я все понимаю, пап. Пойду к себе. Устала, — поднимаюсь из кресла.
— Скоро ужин, не забудь, — напоминает он.
Молча разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.
В комнате не становится легче, хотя тут все мое: любимый подоконник, сидя на котором я писала свои посты для блога; мягкие игрушки, декор, книги. Все на своих местах. Все правильно.
Сажусь на кровать, медленно выдыхаю и закрываю глаза. Может зря я все это высказала отцу?
Но тут же гоню от себя сомнения. Не зря. Пусть слышит меня, пусть заметит. Я больше не буду невидимкой в этом доме!
Сжав зубы, резко поднимаюсь, распахиваю створки шкафа и вытряхиваю с его полок одежду. Нахожу черную майку из плотной ткани. Срываю с нее бирку и, скинув с себя всю одежду, обтягиваю ею обнаженное тело. Высокий вырез, плавные линии-дуги лямок спускаются по ключицам и уходят под мышки, будто сжимая и приподнимая грудь. Следом серые джоггеры с боковыми карманами чуть выше колен. Тоже новые. Затем лезу в другой шкаф и достаю оттуда высокие ботинки на шнуровке. Волосы собираю в небрежный пучок на затылке, оставляя несколько свободных прядей у лица. Подвожу глаза, совсем немного выделяю помадой губы. На запястьях застегиваю кожаные и плетеные браслеты.
Сердце так стучит, будто я не просто меняю образ, а рождаюсь заново, снимая с себя скорлупу. Одежда не меняет меня, нет. Я все та же Эмма, которая боится Марена и переживает за развал своей семьи. Но теперь все равно другая. Мне нравится мой «армейский» образ. Нравится то, что я чувствую, глядя на свое отражение.