То ли дело в опьянивших меня ощущениях, то ли проблема еще глубже, но кулуары этого проклятого клуба кажутся мрачнее, чем когда-либо.
Господи…
Я переполнена бурлящей энергией. Сердце стучит попросту бешено. Пошатываясь, я бегу в гримерку, опасаясь хоть на миг остановиться. Пугает ощущение, что одно крошечное промедление уничтожит.
Прижимая ладони к груди, стараюсь хоть немного успокоиться. Но проблема в том, что меня колотит. Я хочу смеяться и плакать – одновременно. А может, даже закричать, чтобы как-то вызволить этот ураган.
– Амелия, – схватив меня за руку, Роза Львовна жестко тормозит мое стремительное продвижение. – К Петру Алексеевичу. Живо.
Я громко сглатываю и, с трудом переведя дыхание, предпринимаю осторожную попытку освободиться. Однако хватка у змеюки оказывается покруче тисков.
– Кажется, у меня приват, – выдаю задушенно, все еще надеясь увильнуть.
Но Мадам и слушать не желает.
– К Петру Алексеевичу. Живо, – повторяет с уже нескрываемой злостью.
Мне больше нечего возразить.
Да и Роза Львовна буквально тащит меня к начальнику. Затолкав в кабинет, грубо швыряет в то самое кресло, сидя в котором в прошлый раз я уже хлебнула и унижения, и страха. Сама мегера с видом рептилии, готовой душить свою добычу, посмей та лишь шелохнуться, занимает соседнее.
– Амелия, – цедит Петр Алексеевич невнятно, проглатывая в гневе часть звуков. Сразу после этого стартует разбор полетов: – Что это за номер?! Ты забыла, где находишься? Что за дичь ты устроила вместо того, чтобы делать свою работу?! Какого черта это было?! – поднимаясь, нависает надо мной горой. – Ты вообще понимаешь, что каждая минута в этом клубе стоит денег? Огромных денег! – тон переходит на крик. – Клиенты к нам приходят за сексом, а не за театральными постановками! Ты решила, раз мы дали тебе волю, то ты в принципе все, что вздумается, можешь делать?! Так я тебе так скажу: ни хрена подобного! – зло обрушивает ладонь на стол, заставляя меня вздрогнуть. – Есть какие-то рамки, понятия… Регламент, в конце концов! Еще раз такое повторится – будешь танцевать в переходе, а не на сцене. Это ясно?
Мое лицо в десятый раз за эту тираду опаляет жаром. Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать его к дьяволу.
– Да, Петр Алексеевич, – хриплю едва слышно.
Он тяжело откидывается на спинку кресла и, не спуская с меня свирепого взгляда, резко ослабляет узел галстука.
– А теперь раздевайся.
– Что? – выпаливаю я в потрясении.
Ошеломленно смотрю на него, на Розу Львовну… И снова по кругу, будто пытаясь найти хоть каплю человечности в их лицах.
– Снимай чертовы шмотки! – орет босс так, что содрогаются даже стены.
Куда уж мне.
Лицо Петра Алексеевича наливается красками – ярость буквально захлестывает его. Кажется, что он вот-вот разлетится на ошметки. Долгое мгновение я даже мечтаю об этом. Но, увы, мои мольбы до сих пор под санкциями. Не доходят до неба.
А вот подсознательное… Оно, как ни странно, исполняется. И с лихвой.
Дверь кабинета вдруг с грохотом распахивается, и в комнату вваливаются Фильфиневич, Шатохин и Георгиев.
– Ты что, гнида, себе возомнил?! – угрожающе чеканит Дима.
И мое потерянное сердце, которое, казалось бы, только вот яростно билось в клетке, к чертям собачьим останавливается.
[1] Перевод строчек из песни «Bring Me to Life» Evanescence: Мой опустошенный внутренний мир будет спать в холоде, пока ты не найдешь мою душу и не приведешь ее обратно домой.
10
У меня вроде как нет выбора… По крайней мере, не сегодня.
© Амелия Шмидт
Так, стоп. Еще раз.
Фильфиневич. Шатохин. Георгиев.
Вспомнив все замесы этой лиги, понимаю: рано мне в аду с чертями на брудершафт пить.
Дабы зарядить сердце, прибегаю к простейшему лайфхаку – напрямую с Димой взглядами встречаюсь.
Гух-гух-тах-тах… Заводится.
В его глазах – новый вид ярости. Разящий, как разряды молнии в закрытом помещении. Всесокрушающий. Раздирающий. Уничтожающий. Но одновременно с этим есть что-то еще… Нечто крайне странное. Совершенно необъяснимое. Дающее надежду.
И это почему-то пугает меня больше, чем что-либо.
Поразительно, но, несмотря на исходящую от самого Фильфиневича опасность, именно ему удается заблюрить и причиняющих беспокойство людей, и давящий окружающий фон.
Вцепившись ладонями в подлокотники кресла, с трудом разрываю зрительный контакт. Кислород тотчас уплывает за пределы досягаемого. Чтобы иметь возможность вдохнуть необходимый минимум, напряженно выпрямляю спину и вытягиваю шею. Мышцы мгновенно деревенеют, а вот внутри все физические и духовные материи приходят в движение, повторяющее природную сейсмическую тряску.
«Люцифер здесь. Здесь. Здесь!» – все, о чем я могу думать, не озадачиваясь при этом причинами внезапного визита.
Мой мозг противится их искать, когда орет животина. Тут понять бы… В панике? Или все же от облегчения? Только-только я сидела лицом к лицу с извергами, которые намеревались меня опустить и сломать. А теперь… Все это!
Внимание рассеивается и тут же собирается в одной точке, когда его привлекает шагнувший с оскорбительно-непринужденной наглостью к столу и припарковавший в итоге на него свою пятую точку – спиной к боссу, с прицелом на Розу Львовну – Шатохин. Испытывая сложности с рациональным осмысливанием всей этой ситуации, я смотрю на его ноги и, блин, думаю о том, какие они длинные.
Это, черт возьми, какой-то спектакль? Почему я в первом ряду?
Мать вашу, только не говорите, что у меня одна из главных ролей! Я отказываюсь принимать в этом участие. Отказываюсь!
Мне нужно на воздух. Срочно.
– Гляньте-ка… – растягивает вечно прущийся от жизни Тоха. Насколько я помню, он в принципе не умеет напрягаться. Нет такой надобности. – Охуели даже охуевшие, – с издевкой оценивает атмосферу.
Что ж…
Безусловно, мой мозг все еще в шоке, но, если уж говорить о степени удивления, то у Петра Алексеевича вид, словно он с появлением ФШГ проглотил кирпич, а теперь всеми силами пытается его переварить и благополучно вы… Ну, вы поняли. Мадам и вовсе будто током шандарахнуло. Воздух вокруг так и искрит! Кажется, у нее даже шевелятся волосы. В стремлении вернуть себе былую уверенность, она в знак протеста скрещивает на груди руки и с вызовом смотрит на Шатохина, но, несмотря на осанку, во всем ее теле улавливается дрожь. Она, черт возьми, понятия не имеет, что делать, и это видно.
Мне тоже есть чего бояться. Но вместо этого я чувствую, как страх, словно льдина, начинает таять. И, что самое удивительное, образующаяся после него жидкость – это не лужица. Это теплые волны, которые топят изнутри и вымывают все плохое.
– Вы, черт подери, кто такие? – приходит в себя босс.
Стоит отдать ему должное, он пытается гаркнуть. Но эта попытка так попыткой и остается. Жалкой и смехотворной попыткой.
Надо же, как сильно меняется человек, когда перед ним не запуганные сотрудники, а агрессивно настроенная, пусть и с замашкой на интеллигентность высшего общества, банда.
В том, что у седеющего Петра Алексеевича под натиском трех высоченных и мощных, словно выточенных из гранита баскетболистов трясутся поджилки, ничего странного, конечно же, нет. Если объективно, эти парни и поодиночке внушают страх, а уж группой – подавно.
И все же забавно.
Господи…
Забавно? Я что, совсем рехнулась?
Шатохин отнимает ото рта сигарету, неспешно выдыхает и, выставляя руку, с той же небрежностью поочередно представляет участников налета.
– Александр Георгиев. Нет, не совпадение. Это его фамилия в этом городе – закон, –преподносит сохраняющего поразительное хладнокровие Прокурора. – Дмитрий Фильфиневич. Да-да, он же «ФИЛИНСТАЛЬ», – продолжает, отмечая Люцифера. И словно давая нам всем прочувствовать вес его личности, берет паузу на курево. Я невольно задерживаю дыхание. И вовсе не потому, что готовлюсь к очередному выбросу табачного яда. Сделанное Тохой внушение дает плоды – тело разбивает новый мандраж. – Шатохин, – выталкивает, приправляя саморекомендацию густой струей едкого дыма. Тон легкий, но в словах звучит сила, которой нельзя пренебречь. – Собственник, спонсор, инвестор херовой тучи бизнеса нашей великой Одессы. Может, даже часть этого ебаного клуба мне принадлежит. Лень копаться в активах, – выпуская свежее облако никотина, усмехается. – Список моего имущества длиннее твоего резюме, папаша.
Петр Алексеевич вновь багровеет.
К силе и дерзости молодости прибавляются власть и влияние. А это уже весьма угнетающее сочетание. Парни молоды, но их фамилии звучат громче любой физической угрозы. Даже будь им по пять лет, никто в здравом уме не рискнул бы связываться с их семьями.
– И что вам нужно? – выплевывает босс.
В этот же момент в кабинет влетает охрана. Вероятно, Петр Алексеевич вызвал ее тревожной кнопкой, когда ФШГ только ворвались в кабинет.
Пятеро амбалов с лишенным какой-либо человечности прищуром оценивают ситуацию, намереваясь решать проблему силой. Главный, не дожидаясь указаний, выдергивает из кобуры пистолет и направляет его на Фильфиневича. Остальные, с тем же хладнокровием размахивая оружием, распределяются по периметру и блокируют выходы.
Боже…
Да что же это творится?
Мне хочется обхватить руками голову и заорать так, чтобы прервать этот чертов кошмар. Даже если не получится что-то изменить, может, я хотя бы проснусь?
И все же… Я сижу, словно меня парализовало. Полностью и бесповоротно.
Пульс в ушах – боевыми барабанами. Дыхание – резкими вздохами. Эмоции – автоматной очередью. Рвет изнутри залпами, добавляя ко всему этому шуму одуряющий звон.
А Дима?
Он не двигается. Ни один из парней не двигается.
Я бы встала… Закрыла…
Но именно их спокойствие – это самая ощутимая угроза, с которой я когда-либо сталкивалась. Это что-то неестественное. Нездоровое и ужасающее. Как смертельная пауза перед взрывом, когда все вокруг замирает в гробовой тишине, а ты точно знаешь: сейчас рванет.
– Не, ну я так не играю, – тянет Тоха нараспев. – Ты хочешь, чтобы я слетел с предохранителя? Хочешь?
Как ни странно, это послабляет накал. Заставляет поверить, что все еще можно решить без перестрелки. Вы только вдумайтесь: без гребаной, мать вашу, перестрелки! Почему эти уроды бездействовали, когда Фильфиневич разнес ВИП-комнату?!