У меня в голове звучат раскаты грома. Ну а по коже, как марширующий по полю взвод, разносятся мурашки.
Гордости уже нет. Но теперь уже вся я на тонкой проволоке над пропастью.
Сердце тарахтит. Ноги дрожат. Равновесие губительно сбоит.
Но у меня вроде как нет выбора… По крайней мере, не сегодня.
11
Он не услышит сейчас то, что я должна донести.
© Амелия Шмидт
Я на стрессе.
Господи, я в таком адском нервном возбуждении, что попросту невозможно нормально функционировать. Внутри запущены тысячи процессов: все пылает, бурлит, клокочет, трепещет, пульсирует, гудит.
Боже… Боже…
Мы снова здесь. На территории усадьбы. В коттедже Люцифера.
Дикость, ведь я уже простилась. Обещала себе, что не вернусь. А сейчас… Что делаю?! Кажется, что себя предаю. Но есть ведь причина. Души, которые важнее меня.
Господи… Все вокруг слишком знакомо. Планировка, интерьер, даже воздух – все давит, воскрешая воспоминания и вскрывая старые раны.
Боже… Боже…
Я на грани. Слышит кто-нибудь?
Я же взорвусь! Вот-вот взорвусь!
А Фильфиневич на входе предлагает сухим тоном выпить.
Владыка, мы с тобой и без того в разных температурных режимах. Просто огонь и лед, мать вашу.
– Ты привез меня сюда, чтобы тихо-мирно чайку хлебнуть? Нет же! – выпаливаю, срывая на нем свою эмоциональную несостоятельность. Проект моих «качелей» должен выкупить Луна-парк. Это же феноменально! И стыдиться своих чувств я не собираюсь. Дима сам виноват! – Ничего я не хочу, – заставляю себя выцедить конкретнее, потому как на первый выпад Люцифер не реагирует.
Взгляд, лицо, тело – все сохраняет безжизненное хладнокровие.
Я же на своем сумасшедшем внутреннем допинге не в силах даже присесть. Пусть Бог милует, в дороге едва выдержала – чуть из тела не выскочила.
Фильфиневич, впрочем, тоже не садится. Пропустив меня в гостиную, занимает твердую, почти угрожающую и, несомненно, давящую позицию у двери.
Взгляд тяжелеет планомерно, словно так было задумано. Скользнув по мне сверху вниз и обратно, наполняет в первую очередь презрением, а затем – жестокой, не поддающейся оспариванию решимостью. Последняя буквально вбивает меня в пол.
Вот тебе и заземление. Не пошевелиться теперь.
– Говори тогда, – распоряжается в своей фирменной надменной манере, от которой меня тут же начинает колотить.
Скрещиваю на груди руки, чтобы хоть как-то сдержать эту дрожь.
И с нарастающим жаром подхватываю:
– О чем? О том, какой ты идиот? Пять миллионов ни за что вывалил!
Дима, естественно, позиции не сдает.
– О том, какая ты продажная дрянь, – идет в атаку с таким напором, что мне мигом дурно становится. – Что с тобой было за эти месяцы? Скольких ты через себя прогнала? Всех ли за кэш? Или был движ по желанию?
– У тебя окислился мозг, сатана? – выдыхаю я отрывисто.
Но Люцифер будто не слышит.
– Как умудрилась влезть в долги? На что сливала бабки? За валюту круче вставляет? – продолжает, не снижая оборотов. Как молот, методично и точно бьет в одну точку. – Эксклюзив выдавала? В тройнике работала? На камеры палево было? Или все тихо, по норам? Хоть кого-то послала? Или похрен, кто, когда, где?
– Замолчи! – кричу, так яростно сжимая кулаки, что хрустят косточки.
Но и это на Фильфиневича не действует.
– Анал был? В рот всем давала? – прессует без сбоев, заставляя меня рычать. – Выкладывай, Амелия. Все. Четко. Без фильтров.
Четко, блядь.
Настроил себя. Ори, не ори – как об стену.
А внутри меня пожар. Нереально сейчас погасить. И терпеть уже сил нет.
Развернувшись, резко чеканю шаг к выходу на террасу. Рывком давлю на ручку двери, дергаю ее в сторону и вываливаюсь на мороз.
Первый вдох на контрасте, словно глоток арктического холода. Обжигает горло, кристаллизует скопившуюся в верхних дыхательных путях влагу, сбивает разгулявшееся за грудиной пламя. Но в районе солнечного сплетения он бушует по-прежнему.
Дима выходит следом. Наивно было надеяться на обратное.
Свет на террасе включается автоматически, а потому отыскать меня взглядом нетрудно. Приковав к месту зрительно, с той же неумолимой решимостью Фильфиневич атакует физически. Загоняет в угол и преграждает руками все пути отступления.
Все, что могу – упереться ладонями в крепкую грудь, не позволив придвинуться слишком близко. Хватит того, что его запах раздражает слизистые и кружит дурную голову.
– Ты же не думаешь, что сможешь сбежать? – в голосе предупреждение, сарказм и амбиции. Все вместе по тону еще ниже, чем в доме. Глухой, шпарящий эффект. Чем-то напоминает шипение расплавленного металла, заливаемого в ледяную форму. – Теперь не сбежишь. Не посмеешь.
Плюнуть ему в рожу? Или просто рассмеяться? Разрываюсь между этими желаниями. Жаль, ни одного выполнить не могу. Не все сразу.
– Ты сам ходил в эту «вшивую проституточную», – припоминаю-таки, когда взбухшая внутри обида обволакивает и парализует сердце. – Так ходил, что обрюхатил одну из стриптизерш! А теперь мне какие-то предъявы кидаешь?!
Лицо Димы остается каменным. Лишь глаза сверкают гневом.
– Какие предъявы? Тупо стремлюсь понять, во что вляпался на этот раз. Без иллюзий.
И внутри меня случается тот самый взрыв.
Феерический. Ослепляющий. Болезненный.
Но я вида не подаю. Наоборот, в какую-то холодную решимость прихожу.
– Все, что тебя интересует – было, – чеканю в ответ, намеренно копируя его тон. – Теперь отойдешь от меня?
Господи…
Делаю, потом думаю – совсем, как раньше.
Зачем лгу? Разве это залечит мои раны?
Но вот… Я хотя бы получаю доступ к эмоциям Фильфиневича. Они проносятся по его лицу, словно шторм – мышцы ломает, спазмирует, трясет. В глазах рождается что-то страшное – дичайшая смесь ярости, омерзения и боли.
Кажется… Вот-вот ударит.
Боже…
Но вместо этого Дима вдруг реально отступает. А потом и вовсе отворачивается.
Прерывистый вдох. Натужный выдох.
Еще один шаг. Вытягивает себя из этой ситуации так же осторожно, как когда-то разминировывал бомбу.
Боком ко мне останавливается.
Достает из кармана пальто пачку Sobranie Black. Пальцы заметно дрожат, и сигарета вываливается, прежде чем он доносит ее до рта. Выругавшись, раздраженно выбивает вторую. Через мгновение вспыхивает огонек зажигалки, а сразу за этим раздается характерное потрескивание – Фильфиневич затягивается.
Тишина доводит меня до нового приступа паники.
– Деньги тратила на бабушку. В конце февраля у нее случился инсульт. До сих пор в коме. Требуются дорогостоящая операция и длительное лечение, – говорю, чтобы как-то заполнить разрастающуюся между нами пропасть. Просто не хочу в нее упасть. – Мне нужны деньги, Дима. Помимо того, что ты отдал Петру Алексеевичу. Много. Но это не единственный пункт договора, который я хочу с тобой заключить. И даже не главный. Есть еще условия… – заканчиваю отрывисто, потому как из легких выходит весь воздух.
Удивительно, что его в принципе так надолго хватило. Прокручивая ментальную аудиозапись своих слов, понимаю, что тараторила, как на экзамене.
И вроде все правильно… А сил на продолжение нет.
– Короче, с разборками в клубе я погорячился, – заключает Фильфиневич с хриплым смешком. Но в голосе нет веселья. Только тлеющая злость. – Ты бы с удовольствием ему дала, верно? Поэтому идиотом меня назвала? – и снова смеется. Коротко и сердито, словно бы выталкивая из нутра сжатый в гелеобразные комки неусвоенный кислород. – Су-у-ка, я хуею…
Снова доводит меня до кипения и превращает в стерву. Ринувшись вперед, выбираюсь из угла, в который он затолкал. Процокав по плитке каблуками, замираю рядом, у его плеча.
– А может, и дала бы… – роняю небрежно, с какой-то отвратительной вульгарностью. – И раз уж ты хочешь совсем начистоту, знай: твой договор с Петром Алексеевичем меня ни к чему не обязывает. Я не предлагала тебе платить! Не просила меня выкупать! А значит, еще тебе не принадлежу. Я в праве сама себя продать. Так что можешь не волноваться, будто во что-то там вляпался. Не пожелаешь – не запачкаю.
Дима стремительно поворачивается.
Взгляд острый. Пробивает насквозь.
– Мне нужно подумать, – информирует тяжело и сипло. Не думаю, что это результат курения. Звучит так, словно щелочь погасили кислотой. – Уйди в дом.
– Я могу и совсем уйти… – пытаюсь поднять щит.
Но…
– Лия, – одним этим обращением Фильфиневич, как типичный варвар, разрубает и его, и меня пополам. Затыкаюсь, когда осознаю, что приобретенные в этой жизни защитные слои больше не работают. Без Ясмин я реально чувствую себя той девчонкой, которую Люцифер с легкостью подчинял. А может, дело в чем-то еще… Времени на полное осмысление у меня нет. Набрав в легкие побольше воздуха, смотрю во все глаза на него и внимаю каждому, черт возьми, слову: – Мне насрать, какого ты мнения о сделке. Я заплатил. У меня на руках твои долговые обязательства. А значит, ты будешь делать все, что я скажу, – голос не повышает, но есть в нем те вибрации, от которых у меня по коже бежит мороз. – В данный момент я услышал достаточно. Так что ты идешь в дом, поднимаешься на второй этаж, выбираешь одну из свободных спален, приводишь себя в порядок и ждешь, пока я, на хрен, тебя не позову. Все ясно?
Нет, ничего не ясно!
Я не хочу, чтобы было так! Не хочу считать себя должной ему! Не хочу зависеть! Не хочу, как рабыня, беспрекословно подчиняться!
Я не сказала самого главного! Он, блин, ни черта не знает!
Внутри все кричит, протестует, требует выхода.
Но…
Я же вижу лицо Фильфиневича. Непробиваемое. Безжалостное. Отстраненное. Чужое.
Он не услышит сейчас то, что я должна донести. Не поймет правильно. У него своя программа. Ему действительно нужно время, чтобы перестроиться.
А потому…
– Да, – выдыхаю, сдавая бой, который толком не успела начать. – Иду.
12
Взять ее вот такую?
© Дмитрий Фильфиневич
Еще мгновение. Сука, всего мгновение.
Сердце набатом. Эхо в ушах.
Ну вот и все. Шмидт уходит.
Я выдыхаю. И то, что держал на исходе сил, рушится.