– Однако, – отражаю я сухо. – Распрягай, давай, – подгоняю, хлопая ладонью по кузову.
– Тпру, – толкает Тоха в сторону своего коня. – Держи сначала кофе, – маячит ярким бумажным стаканом.
Сдвинув брови, в отвращении смотрю на логотип сраной заправки.
– Я ебу… – выдаю растерянно. – Ты мне, что ли, купил?
– Ага. Лови, страдалец.
Швыряет стакан, как баскетбольный мяч. Ловлю лишь затем, чтобы чертово пойло не влетело мне в грудь и не залило рубашку. Но после удачного приема решаю все же хлебнуть лишка. Кофе ужасный, как я и думал, но в целом бодрит. Еще сильнее бодрит сам Тоха. Пока заливаем бенз, не затыкается ни на секунду.
– И все-таки, как ты так далеко улетел? Рассчитывал, что Шмидт стринги на люстру кинет, а она вместо этого тебе в задницу зубами вцепилась? Дракониха, че. Не просто горячая, а огнедышащая, ха-ха.
– Иди на хуй, – отрезаю, откручивая крышку и раздраженно вставляя в бак воронку.
– Ты воспринимаешь эту жизнь слишком серьезно, – продолжает развлекаться за мой счет лось, вынимая из багажника канистру. – Вот я, например, легко…
– Легкий ты только на подъеб, – перебиваю, игнорируя его паскудную ухмылку.
– И на подъем, – отстреливает, заливая бензин в бак с таким видом, будто совершает подвиг мирового масштаба. – Притащить тебе в эту глушь заправку – шутки, хули?
– Завались, пока я не передумал благодарить, – кидаю ему через плечо, закручивая крышку.
– Благодарить? – смеется он, бросая пустую канистру обратно в багажник. – Ну давай, попробуй, может, впервые прозвучит убедительно!
Этот чеканутый смех раздражает и одновременно снимает напряжение. В этом весь Тоха: бесит, но держит на плаву.
Жму руку и, похлопывая по плечу, обнимаю, потому что эти жесты гораздо искреннее всех сказанных и сдержанных слов.
– Ну что, куда теперь, стратег? – донимает после непродолжительной паузы, давая понять, что в любом случае упадет на хвост.
– К Чаре. Псарню нужно забрать.
– Отлично. Давно я Лизкиных налистников с мясом не жрал.
– Ты дебил, что ли? – недоумеваю глухо. – Ей хреново из-за пуза. Вряд ли она в этом состоянии геройствует у плиты.
– Уже норм.
– Да? – хмурюсь. – Сколько я пропустил…
– Дохуя, ага.
13
Шмидт считает, что я сухарь. Но я ловлю с них триггер.
© Дмитрий Фильфиневич
Налистниками, что вполне предсказуемо, эта встреча не ограничивается. Сразу после завтрака появляется Бойко с женой и мелкой, еще через час – Прокурор. Как итог, мы с Тохой задерживаемся.
Сколько помню нашу тусовку, мы всегда охотнее всего собирались именно у Чары. И с его переездом в собственный дом эта традиция не только не уходит, но, кажется, даже укрепляется. Наречие «кажется» я использую потому, что не имел счастья воочию наблюдать за тем, как гнездо Темыча превращается в притягивающее всех и вся магнитное поле.
Не то чтобы я за эти полгода совсем отдалился от друзей. И с Чарой, и с Тохой, и с Прокурором, и с Бойкой – со всеми держал контакт. Избегал по возможности именно семейного вайба. После того, как сошла последняя лавина воспоминаний, в подобной атмосфере слишком жестко косит нервы.
Соррян, но проще застрелиться.
– Варишь крупу на воде до готовности, и только потом добавляешь в эту кастрюлину молоко. Тогда ничего не сгорит, не сбежит, комками не соберется, – отгружает Бойка на опыте.
А ведь когда-то мы жили другими темами. Еще пару лет, и толковать о крупах будет вся тусовка.
Что тогда?
Ярче всех лайфхак, конечно же, оценивает сидящая у Кира на руках малыха – реагируя на один лишь голос отца, тут же оборачивается и, заливаясь смехом, с энтузиазмом хлопает в ладоши. Бойка чмокает ее в нос.
Шмидт считает, что я сухарь. Но я ловлю с них триггер.
Боль хоть и глухая, зато чертовски настырная. Фонит, как радиоактивный отход из самого глубокого захоронения.
Сука, еще лет на триста хватит. А может, и на века.
Да уж, вся эта милая бытовуха ни хрена не в масть. Но, блядь, чую, что пока не готов возвращаться к Шмидт. Вот и держу себя, будто на привязи.
– Рил, все так просто? – реагирует на схему Бойки Тоха.
– Базарю, – самодовольно уверяет Кир.
Хрен знает, зачем эта фишка ебарю-хронику, но подвисает лось знатно.
– У тебя в планах шмарам кашу варить? – озвучивает невысказанные мной мысли Прокурор.
– А они, по-твоему, божьим духом питаются? – налегке огрызается Тоха.
– Ты, главное, не перепутай, кого с ложки, а кого с соски кормить, – выдает Чара, растягивая гласные на слове «соска», чтобы намек верняк прошел на понимание.
Ржут пацаны массово. Да и Лиза с Варей подключаются. Младшая сестра Темыча фыркает – вероятно, еще не доросла, чтобы ценить такие шутки.
Я вымучиваю кривую ухмылку. Губы тут же жечь начинает. Водрузив на подлокотник кресла руку, неторопливо растираю нижнюю часть хари.
– Что с тобой, чувак? Ты живешь, не приходя в сознание, – швыряет мне Чара.
– Вопрос слишком тонкий, чтобы держать ответ, – толкаю я.
В целом умею делать вид, будто все на мази. Но сегодня сложно транслировать что-то положительное. Присутствую как мебель, и это, естественно, цепляет внимание.
О том, что у меня обсессия на фоне Шмидт, знают пока лишь два человека – Тоха и Прокурор. Последнему, к слову, только вчера эту бесценную инфу слил, когда понял, что Лию нужно вытаскивать.
– Это тебя работа так задрочила? – не унимается Чара. – Где твоя улыбка, мишка?
– Хватит ваших до ушей, – скалюсь для примера. – Тошнит.
– Да лады тебе, мишка, не такой уж и сиропный у нас сектач, – возражает Кир.
Темыч хмурится. Все остальные снова ржут. Все, кроме Прокурора. Он единственный составляет мне конкуренцию по настроению. Но с ним-то как раз все понятно – ни для кого не секрет, что пару месяцев назад его бортанула Сонька. А потому вопросами не забивают.
– Эх, как же хочется весны! – закрывает возникшую в разговоре дыру Рина.
– Ну вообще-то март заканчивается, – напоминает ей Варя.
– Да я про тепло, – поясняет кобра. – У нас в апреле на следующей неделе вечер тематических танцев. Хочется, чтобы летнюю площадку открыли.
– Ты не идешь, – обрубает с какого-то перепугу Тоха.
Маринку аж передергивает. Вестимо, что дело не только в словах. Как Нюта плывет от голоса отца, так кобра бесится от голоса Шатохина, которого чаще всех оставляли с ней и другими сестрами в качестве няньки.
– Что? Почему это?
– Знаю я, что там происходит! Водка в соке, замуты по туалетам… Чара, скажи, – обращается за поддержкой к старшему брату.
– Что ты Чараешь?! Меня мама с папой уже отпустили!
– Там контроль жесткий, Тох, – вступается-таки Темыч, дабы не дать этим двоим подраться. – Если и бухают, то за забором.
Но и это особо градуса не снижает.
– Нажрешься – вычислю, – с прищуром обещает Рине Тоха.
– За собой следи, – фыркает кобра. И уходит, бросив через плечо надутое: – Придурок.
Шатохин так резко подрывается на ноги, что я невольно спешу тормознуть – встаю и, выставляя руку, как шлагбаум, не даю ему пройти.
– Э, профессура! – орет он Рине вдогонку.
– Нянька-патруль, – не удерживается от стеба Прокурор.
– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – отрезает Тоха, плюхаясь обратно и растягиваясь, сука, словно лев после охоты.
Я тоже сажусь.
– Да ладно тебе, – расчеркивает Бойка с какой-то странной ухмылкой. – Это же молодость. Пусть веселится.
– Хуелодость, – рубит Шатохин его же оборотами. – У нее мозги на жопе!
– С нами ребенок, – кивает Варя на Нюту.
– Уймись, – добивает Чара. И тут же переключает всех на ту тему, которая мне, блядь, пиздец как дает по нервам: – Мы в пятницу на первом скрининге были.
Смотрит на сидящую рядом Лизу. Притягивая ее ближе, любовно тискает, прежде чем погладить сам контейнер с ребенком – до сих пор плоский живот. Под финалочку, склоняясь в три погибели, еще и целует его.
Идиллия, мать вашу.
В курсах, конечно, что это счастье тоже выстраданное. Но оно, сука, все-таки есть. А я все петляю, хоть и встрял больше тысячи лет назад.
Естественно, что получив свой шмат пищи, живущая во мне завистливая тварь без церемоний угнетает все системы организма. Но сильнее всего отхватывает сердце – утратив целостность, эта сраная мышца каплями пропускает кровь за пределы своей оболочки. Да и в венах столько яда, что хоть завод открывай.
«Я по-прежнему тебе не принадлежу…»
А у меня в башке по-прежнему один рефрен фонит. Все эти звуки – как шипы. Надежно вспарывают. Цепляются за стены сознания. Скользят по внутренностям. Боль становится не просто острой – она разлетается по телу эхом, удар за ударом. И похрен, как глубоко пытаюсь вдохнуть, все остается на уровне истощения из-за недостатка кислорода.
Дотягиваюсь до чашки с остатками кофе. Горькое пойло едва не выворачивает мне нутро курдюком наружу, но я пью, чтобы не втыкать как баклан. Хоть какое-то действие.
– Проголодался, брат? – тут же подмахивает Тоха. – Херани налистников. Чума же!
– Без тебя разберусь, – цежу сквозь зубы.
– Представляю ваши эмоции… Первое свидание с малышом – незабываемый момент, – протягивает тем временем Бойкина Варя на манер «утю-тю».
Громыхнув блюдцем по столу, невольно смотрю на Лизу, которая сияет сейчас, как радиоактивный изотоп.
– Да… Это как второй раз влюбиться… Мир с тех пор на пару тонов ярче, – шелестит будущая мать.
То ли в искренности дело, то ли все-таки в том, как она умеет выражать чувства, но меня прогребает до дрожи.
Чара молчит, оставляя свои собственные эмоции при себе, но взирает при этом на жену так, будто она – центр этого мира, а он готов вечно вращаться вокруг.
Внутри меня же словно чужая рука ворочается. Скребет, стискивает, собирает подранную плоть в тугой ком. И давит вся эта херовина на диафрагму, мешая не просто дышать, а жить.
– О, смотрите, какая четкая деваха, – тыча пальцем в плазму, беспардонно разбивает это гребаное волнение Тоха. Пока все обсуждают грядущее появление нового человека, мудила не только жрать не прекращает, успевает еще и телик смотреть. – Обожаю рыжих. Рыжие – топ. Когда крыша ржавая, в подвале всегда мокро.