Срастаясь плотью с маской лютого цинизма, вливаю в желудок третью порцию бухла.
Натешившись встречей со своей незабываемой хозяйкой, шкуры разбегаются, чтобы изгадить весь, сука, дом. Это так же очевидно, как и все, что происходит здесь и сейчас. Но я не препятствую. Горящим взглядом прослеживаю, как Шмидт, напоказ смутившись, спешно поправляет чертов халат, поднимается с колен и медленно, явно неохотно, шагает ко мне.
До барной стойки не доходит. Прислоняется к грубой кирпичной колонне и застывает. Смотрит так, словно ждет, что я достану ствол и, как истинный психопат, начну из него палить.
– Я думала, ты от них избавился… Поразительно.
– Нихуя поразительного, – отбиваю я сухо. – Ты всегда была обо мне не лучшего мнения.
– Для меня поразительно, – настаивает, въедаясь взглядом, словно не против вытравить и то, до чего еще не успела дотянуться.
В лучших традициях, будто похрен абсолютно на все, пожимаю плечами.
– В коттедже, если ты не заметила, был капитальный ремонт. Временно их вывозил к Чаре. Кстати, тебе привет от Лизы, – все фразы выдаю ровно, с одной и той же интонацией. Улавливаются только паузы между предложениями. – Звала в гости, если ты снова не исчезнешь.
Шмидт не реагирует. Слишком матерая стерва, чтобы испытывать стыд или вину. Вестимо, что чувствует себя чересчур свободной, чтобы быть кому-то обязанной.
– Не исчезну, – сообщает тихо, почти шепотом.
Я вновь держу в руках бутылку, но сливать пойло в стакан не спешу. Взглядом, как на петле, приклеен к ней. Невозможно отцепиться.
– Что там у тебя за условия? – пробиваю небрежно. Будто мимоходом. Словно ни хрена неинтересно, даже слушать влом. Тупо ноль на массу. – Принимаю ставки.
Ее губы начинают дрожать, взгляд срывается с крючка… Все внимание уходит в сторону.
А у меня стабильно. Стабильно хуево. Стою, как в бетон закатанный. Дышу, будто умотался. Смотрю, словно некуда дальше ломаться.
Че ее трясет-то? Настолько тяжело прогнуться? Утонула бы, лишь бы на противоположный берег переплыть?
Сбивающиеся косяком мысли – вершина эволюции.
– Первое: ты оплатишь операцию и лечение моей бабушки, – тарабанит с нотками обиды, которую я, хоть убей, понять не могу.
Гляньте-ка, бля, чисто оскорбленная невинность.
– Это я уже слышал, – высекаю так агрессивно, что она вздрагивает.
Лучше так, чем продолжать этот цирк. Нехер мне тут прикидываться нежнейшим созданием. Обслужила полгорода – не рассыпалась.
– Дальше, – подгоняю тем же суровым тоном.
Задвигав челюстями, опрокидываю виски в стакан. Как последний простофиля, расплескиваю – рука-то, мать ее, подрагивает. Густо выдохнув, окончательно теряя манеры, закидываюсь. С трудом проглатывая горючее, как заправский алконавт, утираю тыльной стороной ладони мокрые губы. Остается только рукавом занюхать – рубашка-то вчерашняя.
Сука, the best.
В голове мелькает понимание: если продолжу в том же темпе жрать градусы, найду себя утром в туфлях лаковых да в блевотине.
– Мне приснился сон. Там были дети, – вываливает Шмидт неожиданно. – Авелия и Оля, – с этими именами в мою грудь входит затупленный нож. Входит и застывает. Я с ним тоже. – Девочки сказали… Если мы не будем вместе, их души больше никогда не родятся.
– Что за бред? – давлю я со скрипом. – Что ты, мать твою, несешь?
Злюсь, потому что она лезет в ту зону души, где боль, как ядерный гриб, накрывает всю площадь, дай только путь.
Задерживаю дыхание. Считаю до десяти, пытаясь сбить этот пожар. Пламя внутри чуть стихает, но я знаю – это всего на мгновение. Скоро снова вспыхнет, еще жарче.
– Во многих наших жизнях страдали дети, – не унимается Шмидт. – И сейчас… Это повторяется, Дима. Белла появилась не просто так.
Конечно, не просто так. Высушенный существованием без ядовитой Фиалки, как ебанутый гений, просчитал возвращение. Пусть хотя бы затем, чтобы меня уничтожить.
– Признай ее ребенка, Дима. Это твой долг.
После этого загона приходится вырубить не только остатки человечности, но и банальную логику.
Полное отключение.
Потому что духовная трансформация, в которой мы с Фиалкой нуждаемся, невозможна на чиле – под дебильные дзен-пиликалки и в позе лотоса. Чтобы вырасти над собой, нужно, мать вашу, пройти через боль, страдания и смерть собственного эго.
Гореть, так до пепла.
– Не хочется, конечно, впутывать в эти дела Бога… Но… О Боже, Шмидт, че ты наваливаешь? – намеренно деградирую, скидывая опыт до заводских настроек. Все ради того, чтобы опуститься на самое дно и, зацепив добровольно вкопавшуюся в ил Фиалку, вытащить ее на поверхность. – Какой, блядь, долг? С меня каждая что-то дерет: кто-то бабки, кто-то душу, а кто-то, мать его, семя. Я добро на оплодотворение не давал. И уж тем более я не вписывался, когда эта шалава решила оставить ребенка. Так уж получилось. Так бывает, – разводя руками, вглядываюсь в лицо Лии, как в табло бомбы. Рванет? Не рванет? Дожимаю изо всех сил: – С хера ли мне признавать бастарда?! Меня внаглую обокрали, когда я, блядь, платил только за трах!
К моему глубокому сожалению, Шмидт не взрывается. Более того, она даже не вспыхивает. Паскудно, но кажется, часть ее, как и часть меня, уже мертва.
– В любом случае это твой ребенок, Дима. Ты не можешь его бросить, – говорит с леденящей душу отрешенностью. И звучит вербально так, словно кто-то реально держит еепод водой, лишая кислорода. – Я тебе не позволю. Иначе погибнут все мои дети.
Нож внутри меня проворачивается. Рассекает не только плоть, но и, задевая кости, заставляет последних, словно живых существ, выть.
– Я приму его только на одном условии, – отрезаю с вызовом, от которого не собираюсь отступать, несмотря на флегматичность Фиалки.
– Каком? – с расчетом или нет, но ее голос звучит еще более тускло.
Настолько похрен?!
Невольно, без какого-либо плана прихожу в состояние бешеной ярости. Наружу ее, естественно, не бросаю. Но внутренне сдаюсь, позволяя собой руководить.
– Ты будешь со мной. В моем доме. В моей постели. Без права на отказ, – чеканю жестко, не оставляя зазоров на торг.
С-с-сука…
Превращаю секс в высшую меру наказания.
Умно ли это, учитывая все наши старые чувства? Вряд ли. Но иначе я не могу.
Шмидт смотрит на меня, как на форменного ублюдка, что я в принципе и заслуживаю. Могла бы напомнить, что я поступал подобным образом по меньшей мере трижды. Но она этого не делает. Не делает ничего из того, что я жду. Истязает молчанием.
Тишина затягивается. Ее можно было бы назвать противостоянием, если бы мы оба не осознавали, что в этом поединке Фиалка уже проиграла.
Вижу, как в ней что-то ломается и, корчась в агонии, умирает. Благодарю Бога.
R.I.P.
– Я согласна, – выдох на усилии, словно она физически эту черту пересекает.
Внутри меня что-то бахает и тут же начинает выдавать дурь. Это не похоже на триумф. На хрен. Тупо хищное удовлетворение, как будто поставил галочку в списке. Одним делом меньше, но до конца ещё далеко.
– Еще что-то? – подначиваю с тем же звериным азартом. – Вижу по глазам, что не все.
– Ты заберешь из клиники своего брата.
Я изо всех сил стараюсь держать фасон, но челюсти напрягаются, а черты лица заостряются настолько, что самому некомфортно становится.
– При чем здесь он?
– Елизар тоже жертва наших ошибок. Прошлое влияет на весь род.
– Это что за анекдот, блядь? Собери всех детей?! – толкаю я резко, не сдерживая злобы. – Не много ли ты на нас, мать твою, повесила?!
– Согласен? – роняет Шмидт, будто это решение – нечто незначительное. Будто оно, сука, не изменит наши жизни до основания. Будто верит, что у меня есть ресурс все это тащить. – Дима?
Крайне сложно отвечать, когда внутри разгорается то, что глушил вискарем. Грудь с такой силой сдавливает, что кажется, сердце попросту лопнет. Лопнет и разбросает по комнате все, что веками носил.
– Согласен?
– Согласен.
[1] Бочина (жарг.) – косяк, ошибка.
15
Да, так бывает, что мы смиряемся с положением,
которое противоречит нашим глубинным убеждениям.
© Амелия Шмидт
Как же мы заблуждаемся, полагая, что управляем своей жизнью. Оглушительное открытие – вдруг выяснить, что твое существование вне зоны твоего влияния.
На то, чтобы полностью примириться со своей участью, у меня в запасе неделя. Этот временной люфт я выигрываю лишь потому, что Фильфиневич, сосредотачиваясь на выполнении своих обязательств, не торопится с консумацией сделки.
– Сдай необходимые анализы и реши вопрос с контрацепцией, – требует он за завтраком в понедельник.
Коротко. Без эмоций. Словно делая заказ в борделе.
В моих висках активируется тротиловый заряд. Грудь пережимает. Горло сдавливает. Руки, которыми я пытаюсь удерживать столовые приборы, начинает сечь дрожь.
– Ты хочешь заниматься сексом без презерватива? – толкаю я прерывисто, тщательно маскируя за пониженной громкостью крайне взвинченное состояние. – Как насчет твоего здоровья? – добавляю, судорожно стискивая вилку и нож. Мысленно убеждаю себя не совершать с их помощью противозаконных действий. Мне еще поднимать Ясмин. – Ты шлялся по стриптизам… По девкам таскался… – на резком выдохе голос падает еще ниже. Буквально скатывается в пропасть, над которой я, теряя то одно, то другое, неизменно стою. – Бог знает, где еще, помимо клуба, отметился! – вспарываю пространство словами.
Только вот режут они не его, а меня.
Дима неохотно отрывается от тарелки, из которой за прошедшую четверть часа бесследно исчезла копченная утиная грудка и обжаренная на сливочном масле спаржа, но так и остались нетронутыми яйца Бенедикт.
Примечание голосом зоолога: относительно бесценных Фаберже господина Фильфиневича, содержимое которых уже воруют несчастные женщины, мы с вами вряд ли можем быть столь же спокойны.
Особенно учитывая этот его чертов ледяной взгляд.
Какая удача, что столовые приборы изготовляют из прочных металлов. Это спасает их от деформации. А вот мои руки под воздействием напряжения скрипят и белеют в особо уязвимых местах.