Люцифер.
Внутри меня что-то разрывается. Нет, это не сердце… Ему ведь больше нельзя! Но что такое «нельзя», когда я теряю контроль?
Я бы хотела сказать, что оно уже не болит, не боится, не помнит.
Но оно помнит. И оно чувствует. Каждую гребаную секунду.
Уйти от взгляда Люцифера невозможно. Он держит на прицеле. Нашим страшным проклятием. Нашим общим грехом.
Мгновение, и я теряю ритм. Вновь на колени опускаюсь, только бы не сорваться в бездну. Сажусь, раздвигаю бедра. Верхняя часть тела извивается, словно змея – гибкая и опасная. Нижняя – в безумии втирает боль в гладкую поверхность сцены, будто пытаясь оставить на ней невыводимый след.
Ладонь скользит вверх, задерживается на пробивающемся сквозь сетку белья соске, огибает линию подбородка и мягко касается лица. Пальцы уходят в волосы и с дикой страстью тянут за пряди, как это мог бы сделать охваченный желанием мужчина.
Всхлип тонет в музыке. Но движения рвущегося тела вряд ли удается скрыть.
Опустившись грудью на холодный настил, чувственно ползу к краю. В этот миг сама не понимаю: жертва я или же хищница.
Трек идет на спад. Медленно растворяется музыка. Громкость снижается плавно, ниже и ниже, пока не исчезает совсем, оставляя в воздухе лишь мое дыхание – шумное, рваное, живое.
Это длится недолго.
Клиенты клуба перекрывают его жаркими овациями. Они хлопают не мне, а своей разыгравшейся похоти. А потому все это не может льстить. От этого хочется бежать. Бежать как можно скорее.
Но страшнее всех все равно он – Люцифер. Его взгляд прожигает меня насквозь даже сейчас. Прожигает и тянет за ту невидимую нить, которая намертво привязана к моей душе.
Никого не благодарю. Даже брошенные на помост деньги не собираю. Поднимаюсь и в спешке покидаю сцену.
[1] Empire Noir (англ.) – Темная империя.
[2] Перевод использованных в тексте строчек песни Nine Inch Nails «Closer»: Ты позволяешь мне осквернить тебя. Ты позволяешь мне проникнуть в тебя.
[3] Я разрываюсь изнутри.
[4] У меня нет души, которую можно продать.
2
Ад начинается с меня.
© Амелия Шмидт
Обожженная. Оглушенная. Оголенная.
Влетаю в гримерку, словно меня туда кто-то зашвырнул. Пока проношу свое распаленное тело через задушенное духами и декоративной косметикой помещение, шпильки звонко отбивают истеричную мелодию.
Впечатываюсь бедрами в спинку пустующего кресла. Пальцы цепляются за нее как за спасательный круг. Изо всех сил пытаюсь удерживать равновесие, но это кажется невыполнимым – тело бьет лихорадочная дрожь.
В груди горит. Катастрофически не хватает воздуха – железная рука прошлого беспощадно сдавливает горло. Вот-вот задохнусь.
Девчонки дружно сливают на меня любопытные взгляды.
– Ты чего? – лениво протягивает самая эффектная из труппы, высокая темнокожая танцовщица с необычным именем Фрида. – Призрака увидела?
Господи… Знала бы она, как близка к истине…
Я все еще не могу поверить, что Фильфиневич здесь.
Но чувства, что вырвались на свободу, когда я его увидела, и последующий эмоциональный взрыв подтверждают: мы снова в одной реальности.
– Дайте ей воды, – распоряжается миниатюрная, но фигуристая красотка с вытравленными до платиновой белизны волосами. – Первое выступление всем дается тяжело.
По тому, как сразу несколько девочек бросаются выполнять ее просьбу, понимаю, что именно Аврора в этом паноптикуме главная. После Мадам, конечно.
Выпрямив спину, с некоторым раздражением принимаю стакан от вечно сияющей улыбкой Миры – шикарной рыжеволосой прелестницы с бесконечным запасом оптимизма. Не представляю, как смогу сделать хоть глоток, но требуется совсем немного усилий, чтобы вода проникла внутрь, смягчила застрявший в горле ком и ослабила напряжение.
Бабушка всегда говорила, что в моменты сильных переживаний нужно пить воду. Вода смывает все – боль, страх, слезы. Возвращает равновесие.
«Забыла об этом», – признаю я с грустью.
– Ами, – выдыхает Мира на удивление ласково.
Учитывая, что это всего вторая наша встреча, это кажется странным. Но еще больший шок вызывают… объятия.
Меня вечность никто не обнимал.
Я не позволяла.
И вот сейчас… Внутри меня что-то трещит, и глаза наполняются горячей влагой.
– Если ты переживаешь из-за того, что сказала Роза Львовна, то знай: Мадам лукавит, – сообщает, поглаживая меня по спине.
«Хватит!» – протестую мысленно, всей душой отторгая это внезапное тепло.
Не самым деликатным образом выпутываюсь из объятий. Отхожу, притворяясь, что собираюсь выбросить стаканчик. На деле же ищу пространство, чтобы вернуть себе стойкость.
Я не заслуживаю близости.
А даже если бы и заслуживала, она мне не нужна. Сердечная привязанность всегда заканчивается болью.
– Мадам использует любую возможность, лишь бы выставить все так, будто оказывает помощь, за которую ей должны быть обязаны до конца жизни, – не унимается Мира, тараторя с такой легкостью, будто это ее единственная миссия. – Но правда в том, что в «Empire Noir» уже месяц нехватка танцовщиц – с тех самых пор, как стало известно о беременности одной из девочек. Видела бы ты, какой скандал Мадам закатила!
– Прикуси язык, Мира, – резко обрывает Аврора, впиваясь в рыжую остерегающим взглядом. – Эта информация не для обсуждений.
– Я просто… – начинает было Мира, но наткнувшись на очередной строгий взгляд Авроры, замолкает.
Дверь гримерки распахивается, и, как это уже было ранее, затихают и все остальные.
На этот раз Мадам появляется в сопровождении мужчины. Высокого, статного, с той утонченной харизмой, которую дает раскормленная возрастом уверенность в себе. Впрочем, и стрижка, и идеально сидящий дорогой костюм, и массивные мужские побрякушки – часы, браслет, запонки и печатка – все в его облике подчеркивает влияние и власть.
Его хищный взгляд скользит по помещению и останавливается на мне.
– Эта девочка с первого выступления произвела фурор, – заключает он сугубо деловым тоном, обращаясь к Розе Львовне и продолжая, будто скальпелем, препарировать мое лицо. – В ней что-то есть… Какая-то смесь свежести и мистики. Это цепляет.
Когда его въедливый взгляд соскальзывает на мое практически голое тело, я вся напрягаюсь.
Сетка боди вновь становится горячей и липкой, будто отлита из расплавленного воска. А ремни портупеи, прежде просто тугие, начинают сдавливать до онемения тканей.
– Она не просто танцует, – продолжает мужчина, откровенно меня разглядывая. – Она жжет. Поджигает весь зал. О таланливых людях часто говорят «Поцелован Богом». Тут я бы сказал «Поцелованная дьяволом», – в его голосе звучит восхищение, но отдает оно не теплом одобрения, а чистым расчетом. – Дай ей лучшее время, лучшие костюмы, лучшие треки… Пусть вот этот шершавый ретро-эффект старой пленки перед проигрышем станет ее визитной карточкой. Наносите на каждую композицию. Я хочу, чтобы у мужчин, как у собаки Павлова, выработался на этот звук безусловный рефлекс. Чтобы, когда Амелия еще была за кулисами, у них от предвкушения начинались бы судороги. Чтобы они спускали в штаны, даже не видя ее.
Меня словно обливают кипятком.
Как можно рассуждать подобным образом?! Будто я вещь, инструмент, чертова функция!
Внутри меня клокочет яростное возмущение. Стискиваю зубы, чтобы не дать ему прорваться.
– Думаете, потянет, Петр Алексеевич? – в тусклых глазках Мадам вспыхивает жадный интерес.
– Она уже тянет. Эта девочка станет нашей курицей, несущей золотые яйца.
– Хм, – выдает Мадам, не отрывая от меня взгляда. – Недурно.
– И главное, – выделяет мужчина внушительно. – Сделай ее недоступной. На приват сразу ставь тройной ценник. Пусть клиенты понимают, что за нее придется побороться.
Горячий прилив крови к лицу затопляет меня чем-то горючим. Вспыхиваю, словно превращающийся в труху деревянный столб времен инквизиции.
– Ну что, слышала? – голос Мадам холодный и резкий. – Придется соответствовать своему ценнику.
– Я не товар, – не выдерживаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от ее слов.
Мадам хмыкает. Ее мерзкая усмешка становится шире.
– Ты то, что приносит деньги, детка, – бросает она небрежно. – А деньги – это все, что здесь имеет значение.
Эти слова бьют под дых. Уничтожают все шансы сохранить достоинство. Внутри меня кипит ярость. Но я упрямо остаюсь невозмутимой внешне, не позволяя никому увидеть свое поруганное нутро.
Дверь захлопывается. В гримерке вновь воцаряется тягостная тишина. Тягостная, но непродолжительная. Спустя неполную минуту она нарушается едким шепотом и неприятными смешками, сопровождаемыми косыми взглядами.
– Ммм, звезда, – с кривой улыбочкой бросает Фрида, попутно важно поправляя макияж.
Аврора, не удостаивая меня взглядом, завистливо хмыкает.
Я притворяюсь, что мне плевать. Но внутри все равно разрастается негодование.
Разве я сама этого хотела?
Едва Аврора отправляется на сцену, а Фрида скрывается в ВИП-зоне, я аккуратно наседаю на Миру по незакрытым вопросам.
– Эта девушка, которая забеременела… – обычно я в диалогах, как слон в посудной лавке, но в этот раз захожу деликатно. Выдерживаю все нужные паузы. Голос сохраняю нейтральным. Попутно занимаюсь своими делами – сменяю костюм и берусь за обновление макияжа. – Мне показалось, или о ней нельзя говорить? – задавая вопрос, внимательно слежу за реакциями Миры через зеркало.
Она дергается и мажет помадой мимо контура губ.
– Черт… – выругавшись, спешно тянется за мицеляркой и ватным диском. Движения торопливые и резкие. Ряд бутылок с глухим стуком опрокидываются. – Черт… – снова шипит. Поймав мой взгляд, тут же пытается улыбнуться. Но улыбка эта нервная. Глаза выдают страх. – Не то чтобы прям нельзя… Просто мы не сплетничаем друг о друге. Не судим, – выдав очевидную ложь, тяжело сглатывает.
– Я не собираюсь никого судить, – заверяю сдержанно. – Но раз уж я здесь, не хотелось бы быть тем единственным человеком, который существует в неведении. Понимаешь?
– Понимаю, – тихо вздыхает Мира, и в ее голосе слышится неприкрытая грусть.