Мгновение колеблюсь.
Не слишком ли для обычного ужина?
Но жаждущая безграничного внимания змея поднимает голову, чтобы прошипеть: «Напомни ему, что лучше тебя не найти».
И я поддаюсь.
Надеваю платье, за ним туфли и замираю перед зеркалом.
Выплавленный из чего-то наподобие золота лиф – это не броня, а авангардный бант, эффектно обрамляющий даже мою скромную грудь. Широкие петли заметно выступают за пределы тела, и именно этим, будто свисая с обнаженных плеч, придают образу не только смелости, но и утонченности. Усеянный же изысканными блестящими элементами корсаж, обтягивая фигуру до самого пояса, идеально подчеркивает талию. Ну а нижняя часть, лишь слегка облегая бедра, а по сути свободно падая сверкающей пеной вниз, добавляет хрупкости, нежности и элегантности.
«Все хорошо. Ты отлично выглядишь. Просто держи сердце на привязи и не забывай дышать. Пусть видит, какая ты сильная», – провожу себе инструктаж.
Собрав волю в кулак, покидаю спальню.
Зрительный контакт с Фильфиневичем приходится установить, еще будучи на лестничной площадке.
Он застывает.
Я притормаживаю. Сердце, которое я, казалось бы, зафиксировала всеми возможными способами, тут же рвет первые смирительные ремни и начинает сражаться со следующей преградой.
– Да, – хрипит Дима в телефон, который все это время держит у уха. – Я слышу. Продолжай.
Слышать, может, и слышит, но взгляд… Взгляд прикован ко мне.
Давая себе крохотный шанс на успокоение, спускаюсь крайне медленно. Свет играет в усыпанной крошками золота ткани, превращая мое нисхождение в непреднамеренное чудо.
А может, и преднамеренное…
«Здравствуй, елка. Новый год!» – саркастически прорывается в мыслях, но я подавляю неуместную усмешку.
Сухарь Фильфиневич выглядит этой магией ослепленным.
– Нет, пропускная способность линии должна быть выше. Ты же сам это понимаешь, Иван Федорович. Если не справляется, нужно искать проблему в охлаждении. Мы не можем снижать производительность, иначе к концу месяца полетим, на хрен, по всем планам.
В одна тысяча девятьсот тридцать седьмом Фильфиневичи занимались производством пеньковых канатов. Сейчас – сталь. Но какая разница, что именно? Терминология теряет значение, когда я улавливаю в голосе Димы тот самый, хорошо знакомый мне технический оттенок – четкий, деловой и хваткий.
Сердце не просто сжимается. Оно корчится в боли. Но зато, скрутившись, оно сразу же прячется, оставляя эти глупые попытки выйти наружу.
– Проверяйте прокатный стан. Если где-то снова будет деформация, мне нужны данные сразу же. Не завтра, Иван Федорович, а сразу же, – произносит Дима так жестко, что у меня по коже проступают мурашки. – Ну и что, что вечер субботы? – напрягаясь всем телом, крепче сжимает телефон. – Нет, я не буду занят, – чеканит с расстановками.
Глаза, которые продолжают блуждать по мне, будто притянутые невидимой гравитацией, между тем кажутся пьяными. Пьяными от меня.
Я вцепляюсь пальцами в холодные перила, с опозданием осознавая, что в какой-то момент остановилась.
– Жду, – бросает Фильфиневич коротко.
Не спуская с меня взгляда, он отключает телефон и с приглушенным стуком кладет его на барную стойку. Простое действие. Ничего такого в нем нет. Но по моей коже вновь дрожь пробегает.
Территория огромная, а у меня ощущение, что, оборвав звонок, Люцифер заполнил собой все пространство.
Как идти теперь?
– Хоть под землю, Амелия. Все равно не спрячешься, – предупреждает он, будто слыша мои, несомненно, слишком громкие мысли.
Его же голос звучит низко, слегка хрипло, и от него по моему телу разливается дичайшее тепло. Хотя, стоит признать, в самих словах тоже содержится тот еще шкалящий градус.
Сглатывая, понимаю, что пересохшее горло с трудом пропускает воздух. Легкие и вовсе на первом же вдохе выдают категорический отказ.
Пальцы медленно разжимаются, ноги шагают – прикладываю усилия, осознавая, что только физика заставит мой организм функционировать. Схожу с лестницы, делаю еще несколько шагов и застываю.
Не двигаемся. Зрительный контакт и подавно на рекорд идет.
Благо наэлектризованную тишину разбивает доносящийся со второго этажа шум. Отвлекаюсь на него, лишь бы за что-то ухватиться.
– Ты не отпустил Зою? – укоряю, поднимая взгляд на площадку. – Знаешь же, что я уберу после ужина. Всегда убираю. Ну, кроме тех дней, что болела… – табаню без какого-либо смысла, переливая, что называется, из пустого в порожнее.
– Зоя здесь не для этого, – спокойно перекрывает созданную мной суету Дима.
Пока я, растеряно моргая, осмысливаю его слова, он уже шагает к столу и достает из ведра со льдом шампанское.
Невольно цепляюсь взглядом за непривычный для него вид – белую рубашку навыпуск и обыкновенные синие джинсы. Впервые, наверное, чувствую себя рядом с ним чересчур разодетой. А с другой стороны… Понимаю ведь, что все это обман. Даже в образе простого парня Люцифер задает тон вечеру, ни разу не пася задних, стань я хоть вновь королевой. Все благодаря его черной и тяжелой всепоглощающей ауре.
– И зачем же здесь Зоя?
– Чтобы перенести твои вещи, – отвечает Дима, не поднимая головы, словно разлив шампанского несет для него больше важности, чем наш диалог.
Я же, напротив, так усердно на нем концентрируюсь, что теряю связь с памятью, логикой и какой-либо рассудительностью.
– Что? Куда? – выдыхаю, чувствуя себя до нелепости глупо.
Фильфиневич удостаивает меня взглядом, протягивая один из наполненных бокалов. Хотя, если честно, лучше бы не смотрел. Ведь именно с этим контактом у меня случается новый запоздалый инсайт: пришла за ним к столу и не заметила как.
Нежеланная близость давит, а он еще и жестит по всем фронтам.
– Я выполнил все свои обязательства. С сегодняшней ночи ты начнешь выполнять свои, – не только словами, но и тяжелым тоном напоминает, что чертов вопрос давно решен.
Умом я все это понимаю, но эмоционально явно не готова.
Зачем только принимаю бокал? Что собираюсь делать с ним?
По телу проносится электричество. Пульс в висках превращается в микровзрывы. Оно неудивительно, когда сердцебиение – беспощадная бомбежка.
Как там говорят? Перед смертью не надышишься? А я пытаюсь.
– Разве? – умышленно ставлю слова Димы под сомнение. Ухитряюсь даже улыбнуться. – Я не вижу здесь Елизара.
– Документы оформлены. Сиделка найдена, – выдает Фильфиневич ровно и сухо, будто читая выдержку из договора. Учитывая его возраст и должность в семейном бизнесе, понятно, что умение сдержанно, но твердо осаживать скептиков и остряков он отточил до совершенства. – В понедельник он будет в усадьбе.
Пошутишь тут, когда за грудиной возникает столь жгучая боль, что сознание дорисовывает детали происходящего, вынуждая верить, будто Люцифер сунул между ребер паяльник и выкрутил температуру на максимум.
Замолкаю, стараясь переварить происходящее с таким же хладнокровным выражением лица, какое наблюдаю у оппонента.
Справляюсь ли?
Пока ломаю голову над этим вопросом, спускается Зоя.
– Я закончила, Дмитрий Эдуардович, – отчитывается голосом идеальной горничной.
Мне такое никогда не давалось. Стоило бы поучиться, а я стою тут, размышляя не о том. Как это, наверное, странно выглядит: мой вычурный образ, его простая одежда, стол, ломящийся от закусок, шампанское… И наше молчаливое нежелание садиться.
«Боже… Только не вздумай разреветься!» – ору на себя мысленно.
Дима между тем спокойно отпускает персонал:
– Можешь быть свободна.
– Спасибо, Зоя, – благодарю за него.
Хотя мне-то пользы от этих перемещений нет никакой. Просто бесят его черствость и потребительское отношение к людям.
– Доброй ночи, – тихо прощается Зоя.
На это пожелание я уже ответить не в состоянии. Нервно отпиваю из бокала, чтобы смочить высохшее в нечто пустынное горло и ослабить очередной грудной спазм. Шампанское, хоть я и не ставлю под сомнение статус этой дряни, вдруг кажется страшно ледяным, безнадежно кислым и невыносимо колючим.
Один плюс – алкоголь ослабляет напряжение.
– Ты даже не предупредил, – предъявляю, едва за Зоей закрывается дверь.
– В чем смысл? – холодно толкает Люцифер, поднимая свой бокал. Хрусталь вспыхивает в свете желтых ламп и переливается не меньше, чем мое чертово платье. – Ты знала, что это произойдет. Должна быть готова.
– Но я не готова прямо сейчас, – выпаливаю спешно, не позволяя голосу задрожать. – И ты тоже не выглядишь довольным. Зачем тебе жить со мной? Можно ведь как-то… – и все же голос ломается. – Ты…
– Я, – акцентирует Дима, – нихуя не понял. В чем проблема? – в его голосе появляется пилящая по нервам резкость. – Ты решила дать заднюю?
С последним вопросом впивается взглядом в мое лицо особенно цепко. Кажется, если что-то пойдет не по его, способен вскрыть меня заживо и взять все, что нужно.
Господи…
Понимаю, что в списке дел Люцифера не значится расправа надо мной, но страх от этого меньше не становится.
– Никогда от своих слов не отказывалась и впредь не собираюсь, – высекаю я сердито, пытаясь одновременно и отстоять себя, и напомнить ему обо всем, что говорила в прошлом.
И попадаю в цель.
Дима выдерживает паузу, но его реакции говорят громче слов. Взгляд ужесточается, становясь яростным и острым, как заточенное лезвие какого-то смертельного оружия. Челюсти, скулы, ноздри – все приходит в агрессивное движение.
Не знаю, какие слова он проглатывает, опустошая свой бокал, но то, что выдает после, звучит как очередной приговор.
– Тогда не стоит думать, что все обойдется.
Я не сразу нахожусь с ответом. Трудно соображать, когда внутри все бурлит, как в котле.
Глубокий вдох. Один, второй… Никакого толку.
Пальцы сжимают бокал, словно это единственное, что держит меня на месте.
– О, нет, на благородство с твоей стороны я не рассчитывала, – вытягиваю я, наконец. Его взгляд становится еще свирепее. – Мне станцевать? Может, попрыгать? Спеть? Полаять? Что? Чего ты от меня хочешь? Не томи, раз считаешь, что вправе…