Это только усиливает мое беспокойство.
– С ней случилось что-то плохое? – дожимаю осторожно.
И замираю, боясь услышать ответ.
Мира мотает головой.
– Нет… С Беллой все в порядке.
И тем не менее на ее выразительном лице отражается жалость.
– Просто она оказалась в трудной ситуации, – продолжает Мира после короткой паузы. – Работать больше не может, денег нет. А этот… – ее голос срывается, но она быстро берет себя в руки. – Ублюдок, от которого Белла залетела, сказал, что это не его проблемы.
– А чьи же? – невольно вскипаю я.
– Не знаю… – в этот раз она мотает не только головой. Все ее тело покачивается, будто Мира пытается себя убаюкать. – Мы с Беллой детдомовские, – наконец, озвучивает то, о чем я сама мгновение назад догадалась. Голос становится приглушенным и до треска сухим. – Должны понимать. Думать головой. Он клиент… – продолжает с горькой улыбкой. Вновь делает паузу. А через пару секунд с оглушительной яростью обрушивает: – Конечно, таким, как Фильфиневич, не нужны дети от шлюхастой стриптизерши. Не за тем они сюда приходят.
Мир сжимается в черную точку, вытесняя из этой проклятой реальности все, кроме одной фамилии. Фамилии, которая в прошлом тысячелетии уничтожила меня тем же жестоким способом.
Фильфиневич.
Сценарий повторяется. Все возвращается.
Нет, Дима бы так не поступил. Он ведь знает, что это меня убьет.
Этого не может быть! Не может!
Но какой-то внутренний демон, кровожадный и ехидный, шепчет обратное: «Может. И это лишь начало!».
Я снова там. В той чертовой жизни. В том гребаном аду.
Там, где меня сломали. Где я сама ломала все вокруг, превращая предавший меня мир в руины.
В памяти вспыхивают и гаснут кадры: письмо с черными, будто угольными, словами: «Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича…», беременная женщина, разгуливающая по нашему дому, словно хозяйка, крики, удары, проломленные стены, насилие, ненависть, безысходность… Боль заполняет меня с головы до пят, проникает в каждый нерв и бьется из моего тела наружу – криком, плачем, безумным смехом.
Я хочу разорвать этот проклятый замкнутый круг. Разорвать эту новую женщину. Разорвать себя.
Разнести этот мир. Уничтожить все живое. Сжечь дотла, чтобы остался один лишь пепел.
Ад начинается с меня. С моей обугленной до черноты души.
Хлопок двери отрезает меня от моего чистилища.
В ушах, словно сквозь тонны гноя, доносится голос Миры:
– Мы, конечно, чем можем помогаем… Но съемное жилье, обследования – знаешь, все это недешево. Если бы Фильфиневич хоть немного взял на себя…
Я не слушаю. Смотрю на вошедшую в гримерку Реню.
– Я боялась тебе говорить, – шепчет она, срываясь на слезы, которые я из себя так и не смогла выжать.
И уже не выжму. Потому как за Ренатой вырастает Мадам.
– Заказ на приват, Амелия. Комната номер семь, – распоряжается без каких-либо сантиментов.
Я не спрашиваю, кто тот безумец, который готов платить за танец такие бешеные деньги.
Я знаю, кто он.
3
Ты ведь знал, что меня это убьет!
© Амелия Шмидт
Грохот двери. Щелчок замка. И мы отрезаны от остального мира.
Очередной круг ада замкнут. Ликвидация на старте.
Атмосфера в клетке дурманящая. Плотный сценический свет топит две трети помещения в мерцающей фиолетовой взвеси, будто в растворе марганцовки. Последняя треть исчезает во мраке. Там, на кожаном диване, сидит он. Видны ноги в темных брюках – широко расставленные и расслабленные, небрежно лежащая на колене ладонь и вызывающе открытый для взгляда пах. Вторая рука вне поля зрения, но я слышу, как пальцы постукивают по обивке, задавая ритм, которому мгновенно подчиняется мое сердце.
Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук…
Я стою неподвижно, давая себе возможность ощутить всю полноту, а следовательно, и всю тяжесть момента. Секунды растягиваются, превращаясь в вечность – вязкую и мучительную. Сама не знаю, как воздерживаюсь от того, чтобы перейти к немедленному уничтожению. Нечто неосознанное будто цепью сковывает.
Наконец, слышится уже знакомый треск ветхих механизмов – оживают динамики.
Глухое шуршание, рваное мотание, скрипучий шелест, и звуки сливаются в тонкую линию, которая плавно раскрывается в мелодию.
Первые же аккорды трека накрывают огненной волной – обжигают кожу и заставляют тело дрогнуть.
Я делаю шаг, и этот незначительный ход за миг сокращает расстояние между мной и Фильфиневичем, заставляя пространство вращаться.
I keep on fallin’,
In and out of love
With you[1]…
Эта лирика, словно хлыст, рубит по мозгам, выталкивая наружу всю ту боль, что нынче взорвалась во мне.
«У Димы будет ребенок! У него и у другой девушки!» – бьется в истерике мое сознание.
Известие разрывает все внутренние барьеры, усиливает то, что я так старательно хоронила глубоко в душе. Ничего ужаснее со мной случиться не могло! Эта боль, тянущаяся за мной семь веков, как бы я ни пыталась бежать. Чувства вспыхивают, вибрируют, разлетаются искрами и находят выход в до дрожи экспрессивных движениях.
Я не танцую. Я кричу. Кричу телом о том, что не могу позволить себе произнести словами.
Люцифер. Душегуб. Палач.
Хоть я и не вижу его лица, хорошо чувствую взгляд. Давящий и палящий. Он прожигает меня насквозь. Алчно раздирает на кусочки.
Корсет с острыми пиками, шаловливые кисточки на сосках, трусики, которые оголяют больше, чем прикрывают, кожаный пояс с подвязками и колготки-сетка – уверена, что и новый костюм ему не по вкусу. Помня, каким ебанутым, как он сам однажды выразился, ревнивцем он является, предполагаю: факт, что теперь каждый может видеть то, что он привык считать своим, доводит его до крайней, граничащей с бешенством степени ярости.
Безусловно, это не любовь. У нас с ним альтернативные источники питания, главным из которых является ненависть. Именно из нее мы черпаем и силу, и ту самую разрушительную страсть.
Энергичное движение бедер – раз-два, пауза. И снова – раз-два, пауза. Плавное и виляющее, подчиненное такту трека скольжение вниз. Атакуя пол, я, как та самая шлюха, которой он возжелал меня видеть, принимаюсь имитировать пружинистые движения полового акта.
Глаза в истоме прикрыты. Дыхание сбито. По вискам стекают тонкие струйки пота. Сердце галопом в бездну летит. В горле собирается бурлящий хрип.
Верхняя часть тела рвано дергается, заставляя кисточки на корсете дерзко вертеться. Взлохмаченная грива волос летает из стороны в сторону почти так же часто – щекочет кожу, раздражает, до треска электризуется.
Раздвигаю колени шире. Прижимаюсь к холодной поверхности тем самым местом, где, вопреки здравому смыслу, становится жгуче влажно.
«I, I, I, I, I, I…» – морщась, какие-то задушенные звуки издаю и ритмично выбиваю ладонью по кафелю сигнал тревоги.
«Останови это…» – вот о чем я молю. – «Останови!»
I'm fallin'…
Мои чувства переваливают за порог выносимого.
Пробежавшись кистью вперед, я пытаюсь усилить опору. Цепляясь потной рукой за неподдающуюся подобным манипуляциям поверхность, приподнимаюсь и оттопыриваю задницу назад.
How do you give me so much pleasure
And cause me so much pain[2]…
Подрагивая, словно жалкая сука во время передоза, с шальным взглядом ползу к Фильфиневичу.
Пульс тарахтит как расстроенный метроном, и в какой-то момент я просто перестаю улавливать бит песни.
Воздух сгущается. Сгущается и сжимается, стремительно превращаясь в непригодную для жизни смесь.
Терпкий запах кожи – это дым от сгоревших эмоций. Алкогольные пары – морок утраченного контроля. Тяжелый парфюм – маска, которую давно пора сорвать. Легковоспламеняемый метан – агрессия, которая вот-вот выльется в действия. Озон – головокружительное предчувствие катастрофы. Пыль – прах прошлого. Соли аммиака –связанный с ним горький привкус сожалений. Угарный газ – все те предательства, что когда-либо выжигали кислород. Хлор – резкий, удушающий след губительных, как сама смерть, слов, которые никогда не будут забыты. Цианистый водород – парализатор воли, который притягивает к Люциферу снова и снова. Азот – осадки убийственной жестокости.
Вся эта параноидальная химия убивает не тело, а душу.
Каждый вдох – пытка, но я не останавливаюсь.
Стирая границы, кладу ладонь на колено Фильфиневича. И этот жест, как радиоактивное облучение, попадает точно в цель. Бедро Димы напрягается, хоть он и пытается, что заметно, сохранять хладнокровие.
К сожалению, и для меня этот контакт не проходит бесследно. Люцифер бьет током, словно переполненная мощью трансформаторная будка. Электричество с гулом разносится по телу и поджаривает нервы, оставляя в каждой недобитой клетке жгучее покалывание и едкую задымленность.
– Сосешь?
Одно слово. Одно гребаное, заряженное разрушительной энергией слово. Мегатонный ядерный заряд, способный стереть с лица земли целый мегаполис.
Дальше – хуже.
Фильфиневич слегка подается вперед, и окутывающий его мрак начинает вибрировать. Движения минимальны, но в них сконцентрирована непоколебимая сила, готовая уничтожить все вокруг. Выглядит так, будто сама тьма трепещет перед сатаной.
В темноте мелькает слабый отблеск света – это мерцание в глазах, которые до сих пор скрыты от меня. Всем своим естеством цепенею. И все же, когда Люцифер смещается еще ближе, и мы, наконец, сталкиваемся взглядами, я взрываюсь. Внутри все рушится, будто ему удалось уничтожить саму основу моего существования.
Волна оглушительной мощи прокатывается через меня, разбивая на атомы. Я не знаю, что сильнее – страх, боль или гнев. Все сливается в один сумасшедший импульс, который я не могу выдержать.
– Сколько сдерешь за полный рот? Хочу кончить тебе в горло, – задвигает Фильфиневич с тем же ледяным презрением.
А мне кажется, словно он меня бьет. Безжалостно. Наотмашь.
Не отвечаю. Нет такой возможности. Вместо этого, поймав такт новой песни, тянусь руками к белоснежной рубашке Люцифера. Высвободив верхние пуговицы, веду ладонями по раскаленной коже. Пальцы тут же обжигает, меня начинает нещадно трясти. Но я с диким азартом следую задуманному – поднимаюсь и сажусь на Фильфиневича верхом. Обвиваю бедрами и так крепко сжимаю, что будь мы обнаженными, его бессовестное хозяйство уже оказалось бы у меня между складок.