Не то чтобы я собираюсь на это реагировать хоть как-то… Но одно из яблок отправляется ему в лоб.
Жаль, он ловит его на лету.
– Ты что, блядь… Совсем?! – голос глухой, но взыгравшие в нем эмоции одной лишь задушенной громкостью не скрыть. – Я тебя спрашиваю.
Состроив максимально невинное лицо, пожимаю плечами.
– А что не так? Хорошее яблоко! Бросила, чтобы ты положил в пакет.
Для наглядности выбираю еще один плод и с улыбкой передаю. На этот раз исключительно осторожно.
Дима принимает.
А потом, огибая тележку, подходит вплотную и наклоняется к моему лицу.
– Слушай сюда, Богиня. На людях мы не воюем, – произносит шепотом, но с осязаемой угрозой. – В следующий раз, когда ты об этом забудешь, я уволоку тебя на глазах у всех, обозначив перед этим, что собираюсь с тобой делать.
Это должно меня просто выбесить. Но помимо злости, внутри что-то плавится.
Гребаная химия.
– Держи дистанцию, Фильфиневич, – высекаю, стараясь казаться разъяренной сучкой. – Меня наизнанку выворачивает от публичного проявления чувств.
– Чувств? Тогда я, пожалуй, тебя поцелую, – парирует, ухмыляясь.
– Если ты бессмертный, то, конечно… Пожалуйста… – откровенно задыхаюсь я.
– Мне не нужно быть бессмертным, чтобы рисковать ради тебя.
Зачем он так говорит? У меня мозги набекрень уходят.
Люцифер тем временем не мешкает. Понять не успеваю, когда все проворачивает, но в следующий момент его ладонь оказывается на моем затылке, а губы прижимаются к губам.
И этот поцелуй – удар молнии, которая проходит сквозь все мое нутро, заставляя содрогнуться в эйфории, вжать ноги в завибрировавший пол и непроизвольно схватиться за полы мужского пальто.
Движения, жар, вкус, дерзость, жадность, страсть – все это вызывает внутри меня такие грандиозные сейсмические колебания, что кажется, переворачивается абсолютно все.
Где-то на задворках сознания звучит сирена здравого смысла. Напоминает, что так нельзя. Но я не могу среагировать. Именно это «нельзя» обостряет и без того безумные позывы к счастью.
– Ненормальный… – выдыхаю, когда Фильфиневич отрывается.
Это слабо даже для банального проявления злости. А уж для сиюсекундного умерщвления – и подавно.
– Вот видишь, Фиалка, – шепчет Дима самодовольно. – Иногда риск окупается с лихвой.
Оставив эти выводы без комментариев, стремительно отворачиваюсь и с дикими «вертолетами» курсирую к грушам. Копаясь в ящике, пытаюсь унять бешено грохочущее сердце, но прям здесь и сейчас оно явно не способно успокоиться.
– Что насчет винограда? – спрашивает Фильфиневич, как ни в чем не бывало.
– А что с виноградом? – не догоняю я.
– Брать будем? – усмехается он.
– Как хочешь, – выбиваю, как грымза.
– Белый или красный?
– Любой!
Перемещаюсь почти без остановок, но в какой-то момент Дима вдруг снова оказывается рядом.
– До сих пор трясешься?
Оглядывает меня краем глаза, и этого достаточно, чтобы прихватить за душу.
– Угу. Индивидуальная непереносимость. На тебя.
– Значит, будем лечить. По-нашему. По-хардкору.
Я бы огрызнулась, конечно. Идеи есть. Но вдруг он снова меня поцелует?
Отхожу, чтобы схватить и упаковать два апельсина.
На кассе Люциферу снова все женщины улыбаются. Тихо киплю, но решаю в полемику не вступать.
Через десять минут мы уже снова в машине. На заднем сиденье – пакеты с фруктами, на передних – все то же напряжение.
Лишь на подъезде к больнице нетерпение перед встречей с Ясмин становится достаточно сильным, чтобы вытеснить те жалкие волнения, которые я проживаю, находясь рядом с Фильфиневичем.
Успокаиваю себя еще и тем, что совсем скоро удастся на какой-то час от него избавиться.
И вдруг он, заглушив двигатель, ставит перед фактом:
– Я с тобой.
23
Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.
© Амелия Шмидт
Двор больницы, холл, коридоры… И только в лифте, когда створки закрываются, меня осеняет, будто по голове кто-то ударил.
Фильфиневич не стыдится меня.
Кручу этот пазл и так, и сяк, но уложить его в настоящую картину мира удается не сразу. Ведь это Фильфиневич! Самовлюбленный, высокомерный, брезгливый нарцисс, разделяющий людей на статусы! Он всегда относился ко мне как к «служанке», «зверушке», «проблемной собственности». Однажды, когда я по глупости решила, что Люцифер зовет меня сходить куда-нибудь вместе, он рассмеялся и заявил, что мы вдвоем в обществе – это невозможно. В тех редких случаях, когда мы пересекались случайно, он делал вид, что не знает меня.
А теперь…
Он не просто рядом. Он целует меня на виду у всех. Без тени стеснения и каких-либо сомнений.
Это переворачивает все мои представления о нем.
Сложно поверить. Еще сложнее понять. Но, хоть Фильфиневич и отрицал подобное на словах, держится он так, словно мы на равных. Словно я… его осознанный выбор.
Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.
– Че такая бледная? – выдергивает меня из раздумий Дима.
Говорит, как всегда, так, будто ему лень произносить слова, но вот в глазах бескомпромиссно читается напористое стремление проникнуть в самую глубину моего сознания. Внимательный и цепкий, его взгляд буквально каждую мою черту сканирует, явно не желая упустить ни единой детали.
– Раньше ты видел во мне исключительно служанку, словно я ею родилась и ею умру, – предъявляю я, стараясь звучать рассудительно.
Из-за того, что Фильфиневич продолжает скрупулезно инспектировать мое лицо, начинает казаться, будто стены трясущейся на подъеме кабины сжимаются.
Делаю шаг назад, чтобы прислониться к холодному металлу спиной.
Господи…
Разве мое тело может стать противоборствующей силой? И я это понимаю. Но все равно сражаюсь, как привыкла – до последнего.
Люцифер зеркалит.
Разница лишь в том, что он, в отличие от напряженной меня, привалившись к стенке лифта, выражает ту же скуку. Эту демонстративную надменную скуку, которая так меня бесит.
– Неправда, – отмахивается небрежно, всем своим видом показывая, что эта тема не стоит ни минуты его времени.
– Правда, – настаиваю я.
Фильфиневич молчит. Прикусив уголок губ, самую малость щурит глаза и молчит.
Что транслирует взглядом – понять еще труднее теперь. Но внутри меня возникает ощущение, что его самообладание начинает потрескивать, как лед над бурной рекой.
– Ты не можешь знать, что я видел в тебе, – раскладывает по четким слогам после короткой, но ощутимой паузы. Голос звучит тверже, а взгляд цепляется крепче. – Что показывал, да. А что видел и чувствовал – нет.
Меня передергивает. Сердце бьется в горле. По телу рассыпаются искры.
– И в чем смысл? Жить и не быть настоящим?
Люцифер с места не двигается, но вербально атакует незамедлительно.
– А ты типа была когда-то настоящей?
Пошел он к черту!
Игнорирую.
Вместо того, чтобы обсуждать свою фальшь, подчеркиваю низость его поведения:
– Помню, как ты стремался, что кто-то догадается о наших внештатных отношениях. И как потом изводил меня своей больной ревностью.
– Было. Не отрицаю. Эго болело.
Это не то, что я ожидала услышать. Но я и так в таком раздрае, что удивляться некогда.
– Ты так боялся признать, что я тебе нравлюсь. Только и делал, что меня оскорблял, – голос хрустит, словно ломающаяся ветка, и, в конце концов, срывается. Набирая в легкие воздух, отскакиваю от стены и устремляюсь вперед, словно собираюсь кинуться на Фильфиневича с кулаками. – Служанка, зверушка, шлюха… – перечисляю то, что удается вспомнить. Глаза Димы темнеют, взгляд тяжелеет, но прерывать он меня не пытается. – Сейчас еще хуже обо мне думаешь, из борделя ведь забрал! – распаляюсь пуще прежнего. – Но зачем-то целуешь на публике. И продолжаешь отрыгивать свои навязчивые мысли о свадьбе.
Последнюю фразу он не выдерживает. Шагает ко мне, останавливаясь на расстоянии дыхания.
– А ты? – толкает низко, превращая этот вопрос в атаку. – Что ты обо мне думаешь?
Мое сердце стучит так бешено, что действуя по уму, следовало бы свернуть разговор и заняться поиском кардиологии. Немедленно.
– Думаю, что ты… – слова цепляются за горло, отказываясь его покидать. – Думаю, что ты не знаешь, чего хочешь!
В глазах Люцифера столь острые эмоции загораются, что я едва держусь, чтобы не отвернуться.
– Ошибаешься, Шмидт, – произносит он хрипло. Лицо выглядит каменным, как и большую часть времени, но в этой маске появляется едва заметная трещина. – Я знаю.
– И чего же? Ты у Чары, еще когда впервые заявил о женитьбе, перед друзьями вел себя так, будто меня не существует!
– Я пытался держаться в стороне! – взрывается он, и голос становится низким, наполненным странной смесью злости и боли. Дальше цедит с давлением: – На то были причины.
Лифт останавливается.
Двери медленно открываются, впуская яркий свет и любопытные взгляды.
– Мне напомнить, сколько раз ты по мне прошлась? – невозмутимо вопрошает Фильфиневич, загоняя меня в краску. – И до. И после.
Фыркнув, будто мне не то что не жаль, а даже плевать, резко покидаю кабину.
Он догоняет уже в коридоре.
– Ты же в курсе, как к тебе относится моя бабушка? – задавая этот вопрос, не только меняю тему, но и ненавязчиво подготавливаю к тому, что может выдать Ясмин.
– В курсе, – отсекает Дима.
Несмотря на снующих туда-сюда людей, напряжение между нами практически не спадает.
– Ну вот и… – подгоняемый дыханием голос слишком обличительно частит, но я не могу это исправить. – Посиди у палаты.
– Нет уж, – отказывается он. – Возможно, это единственный шанс застать старуху без стандартного набора для проклятий, – прикидывает с намеренной легкостью, словно это шутка. И, прежде чем я успеваю среагировать на «старуху», выносит вердикт: – Зайду.