На посту нас встречают исключительно приветливо.
– К Ясмин Шмидт? – спрашивает улыбчивая медсестра до того, как мы представляемся.
И узнает она, конечно же, Фильфиневича. Не меня. Хотя именно я родственница! И именно я была здесь, оббивая пороги, десятки раз против его одного!
– Да. К ней, – выдаю, опережая Диму.
Но девчонка все равно на него смотрит.
– Ой, а что это у вас в пакете? – хлопает глазами. – Только не говорите, что гостинец для бабушки. Пациентка после комы. Оральное питание в таких случаях вводится постепенно. И уж точно не с таких продуктов.
Идея моя, да. Но ментальных звездюлей за нее получает Люцифер.
Странно, что он от моих убийственных взглядов отбиваться не пытается. Стойко принимает все, что я зрительно выдаю, и снова к медсестре поворачивается.
– В таком случае это вам, – сообщает с улыбкой, передавая пакет через стойку.
Та, конечно, ломает комедию, принимаясь чересчур наигранно всплескивать руками.
– Ой, как неожиданно!
– Да прям… – бубню я, сдерживаясь, чтобы не поругаться. Ее счастье, что благополучие Ясмин для меня на первом месте. – Можно, пожалуйста, как-то живее? Я хочу увидеть бабушку.
Медсестра награждает меня раздраженным взглядом, но с Фильфиневича на работу все же переключается. Вернувшись к своим прямым обязанностям, заполняет какие-то бумаги, дает нам на ознакомление правила посещения больных и просит подписать инструкцию.
– Помните, что ваша бабушка только вышла из комы, – акцентирует после всех формальностей. И снова, зараза, смотрит на Люцифера. – Даже невзирая на то, что Ясмин Соломоновна чувствует себя на удивление хорошо, переутомлять ее категорически нельзя.
– Мы поняли, – заверяю я, все еще стараясь быть вежливой.
– Третья палата по левую сторону, – информирует медсестра, кивком головы указывая в нужном направлении.
Срываюсь с места раньше, чем она договаривает, но слышу, как Дима благодарит и шагает следом.
– Лия…
Не знаю, что он там сказать надумал. Уже стучу в дверь и заглядываю в палату.
А уж увидев бабушку, на пороге не задерживаюсь.
Забыв о Диме, взволнованным голосом выдыхаю:
– Ясмин…
И без промедления пересекаю расстояние от двери до койки.
Опускаюсь на самый край, не решаясь к ней прикоснуться.
– Амелия, – сипит бабуля, испытывая некоторые речевые затруднения.
Но смотрит ласково. С теплотой, от которой начинает тянуть в груди.
Боже… Хвала тебе!
Глаза Ясмин, несмотря на пережитое, живые и ясные. На щеках играет здоровый румянец. Уголки губ подрагивают в мягкой и безумно обнадеживающей улыбке.
– Бабушка… – шепчу, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы. – Как ты?
– Лучше, чем можно было ожидать по самым лучшим прогнозам, – отвечает она. Прикрывает на мгновение веки, словно бы собирается с силами. А потом и вовсе говорит с характерными задиристыми нотками: – Врачи чуть не поругались, выясняя, как такое возможно.
Это лучше любых медицинских заключений подтверждает, что ее самочувствие действительно неплохое.
– Твое стремление всех удивлять поистине неискоренимо, – смеюсь я, ощущая, как боль и вина, что копились во мне этот месяц, медленно тонут в бурлящей радости.
Ясмин сжимает мою ладонь и переводит взгляд на Фильфиневича.
– Ну что, темный властелин, – высекает одобрительно. – Смелости тебе не занимать, конечно, раз сунулся ко мне второй раз.
Дима бабулю не знает, а потому уловить это одобрение в резковатой интонации не может.
И все же он не отступает.
– Я пришел с миром, Ясмин Соломоновна, – оповещает с подчеркнутым уважением, не теряя при этом собственного достоинства.
– Если ты ждешь, что я хоть когда-нибудь извинюсь за метлу и распятье, то запомни: такого не будет.
– А внучка-то вся в вас, – бубнит Люцифер, стреляя в меня тем самым взглядом, на который хочется выкатить средний палец.
Жаль, бабушка рядом.
– Ритуал тебе явно не навредил. Такой же нахал.
– А вот вы явно удивлены, что я все еще жив. У меня иммунитет к изгнаниям.
– Ну, от мелких неприятностей не застрахован никто, так что сильно не расслабляйся.
– И верите вы в меня прям, как внучка, слабо.
– Дорогой мой, – Ясмин обводит его взглядом, который мог бы сжечь дотла целую деревню. – Я такие заговоры на кишечный дрыст знаю, что тебе никакая вера не поможет, – информирует Ясмин. – Ни моя, ни твоя, ни даже моей внучки.
Фильфиневич застывает. Выражение лица – между культурным шоком и дестабилизирующим негодованием в стиле «черт меня дернул сюда прийти».
И я, конечно, не выдерживаю. Хоть и прижимаю ладонь к губам, заливаюсь хохотом.
– Вот такой я рассчитываю видеть свою внучку рядом с тобой. Смеющейся, – подытоживает бабушка. – Так что разрабатывай план, Люцифер.
Он, кажется, только-только собирался что-то ответить, но по итогу прикусывает язык, видимо, решив, что споры с ведьмой не особо его захватывают. Вместо этого, скрестив руки на груди, мозолит меня взглядом.
Ясмин между тем принимает самый серьезный вид.
– У меня мало времени. Послушайте меня сейчас оба, – заостряя внимание на Диме, крепче сжимает мою ладонь. – Особенно ты, Люцифер.
Общее напряжение вмиг достигает максимума.
Дима сохраняет привычное хладнокровие, но по тому, как смотрит на бабушку, понятно: слушает крайне внимательно.
– Шесть раз вы пытались, но снова и снова выбирали боль. Ты, Владыка, ломал ее силой. А ты, Лия, забывалась в своей злости и губила себя из-за нее.
– Не только себя, – признаю я, не желая это больше замалчивать.
Ясмин, глядя на меня, только вздыхает.
Если бы у нее была возможность взять на себя часть груза моих ошибок, она бы, не задумываясь, это сделала. Но такой возможности нет, и мы обе это понимаем.
– Я видела все, что вы пережили, – шепчет Ясмин, слегка качая головой. Голос хриплый, пропитанный искренней усталостью. – Еще до вашей встречи видела. И боялась повторения. Понимая неизбежность, надеялась, что смогу предотвратить. Простите, – хрипит то, чего я совсем не ожидала. – Я не хотела, чтобы ты снова все это проходила, – обращается ко мне, и в глазах столько боли, что мне становится трудно дышать. – Чтобы снова из-за него умирала… Ментально и физически. Поэтому я стала препятствием. Не в первый раз.
Мою грудь с такой силой сдавливает, что кажется, будто весь внутренний мир рушится.
– Не в первый? – бормочу, совершенно не понимая, о чем говорит бабушка.
Она смотрит на меня с пугающим раскаянием.
– Ты не простишь мне… И правильно.
– О чем ты, Ясмин? – голос буквально крошится от сиплой слабости.
– В коме я увидела страшное… Я была твоей свекровью в вашей прошлой жизни, – оглушает признанием меня. А затем, для полной ясности, и Диму: – И твоей матерью.
Впрочем, он как раз потрясенным не выглядит.
А может, как обычно, хорошо скрывает свои эмоции.
Смотрю на Ясмин, чтобы столкнуться с вытекающими из первого заявления подробностями.
– Я опаивала тебя, – разбивая мне сердце, бабушка говорит именно то, чего я сильнее всего боялась. – Писала письма от вымышленной беременной женщины. Платила служанке, чтобы она мелькала с животом, когда ты в бреду…
По моим венам разливается ледяная вода. Настолько ледяная, что в какой-то миг возникает ощущение, будто она кристаллизируется, разрывая меня осколками.
– Я хотела спасти тебя! – доказывает Ясмин. – Разлучить вас, не дав тебе снова погибнуть. Но вышло все… как вышло, – голос ее срывается, и она прикрывает глаза, чтобы вернуть себе самообладание.
Когда снова их открывает, замечаю, как в ее густых волосах пробивается серебристая прядь.
Господи…
– Второй раз я убедилась, что не в силах что-то изменить. Все, что я делаю, ухудшает ситуацию, ускоряет смерть и увеличивает количество жертв. Ни одна защита, ни одно мое проклятие не изменит того, что вы должны пройти свои уроки. Ваши жизни в ваших руках. Я больше не вправе вмешиваться.
Ясмин берет паузу, словно хочет сказать что-то еще, но вместо этого переводит взгляд на Диму.
– Она не помнит одно из своих воплощений. Но ты помнишь, да? – ее голос звучит как вызов. – Помнишь, что случилось в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?
В ступоре смотрю на то, как он кивает. Его лицо темнеет, как будто та самая тень прошлого рвется наружу.
– А теперь я скажу главное, – голос Ясмин становится мягче, но каждое слово остается весомым, словно высеченным из определенного типа пород. – Вы приходите в этот мир, чтобы пережить любовь. В том, что вам никак не удается это сделать, виноваты оба. Ваша гордыня, ваш эгоизм, непомерная жадность, безрассудная мстительность, тотальное недоверие, пылающая ненависть… – Ясмин вздыхает. И на мгновение возвращает себе свою естественную категоричность: – Учитесь слышать друг друга, отпускать плохие эмоции и относиться друг к другу честно, бережно, уважительно. Вы или спасете друг друга, или снова разрушите. Отныне только вы решаете.
В моей голове шум. Полнейшая неразбериха. Сотни вопросов, но я не могу выдать ни одного.
Даже когда Ясмин добавляет:
– Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть.
Не успеваю ответить, потому что дверь палаты открывается.
– Молодые люди, время посещения исчерпано, – сообщает медсестра.
– Все, о чем я молюсь, чтобы вы не услышали подобного в глобальном смысле, – шелестит Ясмин с изнеможденной улыбкой.
Дима подходит ко мне, чтобы помочь подняться.
Описать наш путь от палаты до машины не могу. Будучи контуженной, я двигаюсь как в тумане. Если бы не Фильфиневич, не уверена, что дошла бы.
Увязнув в тишине салона, пытаюсь что-то сказать, но ничего не получается.
А Дима вдруг объявляет:
– К Чаре поедем. Там все наши. Отвлечешься.
– Я бы лучше поговорила с тобой… – хриплю, впервые используя какие-то странные резервы, месторождение которых в своей жесткой душе только-только обнаружила. – Но я не знаю, что сказать.
Дима вздыхает.
– Я тоже не знаю, Ли, – протягивает с едва уловимой дрожью. – Поэтому начнем с друзей, перед которыми я, как ты думаешь, стыжусь своих отношений.