Фильфиневич, как случалось раньше, в омут с головой не бросается. Заклеймив мои ягодицы руками, жадно сжимает их и застывает. Позволяя мне и дальше держать инициативу, настороженно наблюдает.
Его мышцы каменные, но сама по себе грудная клетка движется без каких-либо рывков – медленно поднимается и так же неторопливо опускается. Похоже на то, что он научился отлично балансировать между яростью и похотью.
Но глаза выдают. Выдают с лихвой.
Этот люто голодный, наполненный бездной желаний взгляд крайне сложно выдержать. Меня прожаривает до глубины души, и я, содрогнувшись, поспешно опускаю веки вниз.
Тянусь к Фильфиневичу, почти касаюсь его губами. Между нашими лицами скапливается шпарящий конденсат дыхания.
«I've been dying just to feel you by my side[3]…» – эта проклятая фраза звучит как предупреждение. Она пронизывает нас, словно острие копья. Сбивает еще ближе. Спаивает и окутывает ядовитыми парами обреченности – той самой, когда кажется, что терять уже нечего.
Когда приходит понимание, что страстных стонов из дешевой песенки недостаточно, я начинаю двигать тазом. Темп разнится – то тягучий и глубокий, как тантра, то резкий и остервенелый, как вырвавшаяся наружу злость.
И вот он, рубеж, настигнут.
Жестко сжав упругую, но все же чрезвычайно мягкую плоть моих чувствительных ягодиц, Люцифер пошло толкает мне между ног член. Толкает так, будто хочет не просто войти, а захватить, подчинить и раздавить. Из моей головы ускользают мысли о сопротивлении. Да, мать вашу, в принципе любые мысли! Цепляясь за край сознания, дергаюсь, пытаюсь вырваться, но руки Димы обхватывают плечи. И они как оковы – крепкие и неумолимые. Пленяют тело, чтобы рот мог завладеть губами.
Контакт короткий. Мимолетный. Как ослепляющая вспышка.
Это не поцелуй. Это рывок. Звериный укус. Метка, оставленная не на коже, а гораздо глубже – там, где уже не стереть.
У меня внутри все сжимается – не одна лишь грудь, а все мое пропащее существо. Сжимается как пружина, готовая выстрелить, дай Люцифер только волю.
Боль смешивается с желанием, ненависть – с отчаянной жаждой большего. Доли секунды, и я чувствую, будто меня разрывает и сразу же собирает заново.
За один краткий миг меня заполняет горький и резкий, до одури специфический вкус Фильфиневича. И это, черт возьми, как инфекция, которая внезапно пробила старые прививки. Болезнь распространяется быстро, мгновенно отравляя все внутри.
Голова кружится. Все тело слабнет. А сердце бьется так, словно решилось, наконец, самолично протоптать себе дорогу на кладбище.
Ассоциацией с этим страшным местом для меня являются дети. Этот образ пронзает сознание, и вслед за ним, как ножом по нервам, приходит мысль о еще неродившемся ребенке Димы.
Озноб проносится по телу, острый и болезненный, словно меня ударило молнией. Подскочив, я толчком вырываюсь из хватки Люцифера.
Оказавшись над ним, застываю. Он смотрит с гневом и осуждением, будто я ему что-то должна.
Злость переполняет меня до краев. Едва удается скрыть, когда с недобрым намерением трусь грудью о лицо душегуба.
А потом… Решительно прижимаю колено к его члену.
Наши взгляды встречаются: мой – вызывающий, его – пылающий.
– Не смей больше заказывать мои приваты, – растягиваю с непредумышленным придыханием, которое саму меня неимоверно бесит.
В уголках губ Фильфиневича появляется едва заметная усмешка – не удовлетворенная, а скорее хищная, как у зверя, играющего с добычей.
– А то что? – выпаливает он грубо. – В этой продажной дыре у тебя права голоса нет. Все на торг. Сколько надо отбашляю, и ты, забыв про свою святую ненависть, раздвинешь ноги шире, чем эти ебаные двери.
Я вздрагиваю, но тут же проклинаю себя за эту слабость.
– А то я убью тебя, – высекаю решительно и злобно.
Скрипнув зубами, переношу вес, чтобы с отчетливой силой надавить на его блядскую палку.
Лицо Фильфиневича искажается.
Это не только боль. Это оскорбление.
И мне его мало.
Когда Дима, с явным намерением свалить меня на пол, резко хватает за талию, не мешкаю. Дернувшись вперед, в гневе заряжаю ему ладонью по физиономии. Удар звучит как выстрел, а тишина после него – как последняя секунда перед той самой ликвидацией.
Залп ярости, и Люцифер срывается.
Его руки сжимают так сильно, что у меня трещат ребра. Перед глазами темнеет. Тело пронизывает жуткая боль. А я даже простонать не могу. Не успеваю. В следующее мгновение уже лечу через комнату.
Рухнув спиной на стол, со звоном сбиваю бутылки, стаканы и прочую тару.
Я не кричу. Даже если бы хотела, не смогла бы – дыхание напрочь выбито. Когда пытаюсь втянуть воздух, он будто в осколки кристаллизируется. Те рвут легкие изнутри. Боль заполняет все мое существо, но я цепляюсь за обрывки своей ярости и заставляю себя восстановиться.
Вовремя.
Фильфиневич нависает, словно черная тень. Глаза – еще чернее, чем обычно. В них больше ярости, чем я готова встретить. Но я не отвожу взгляда, даже когда он угрожающе смыкает свои стальные пальцы вокруг моей шеи.
– Ты совсем страх потеряла? – рычит этот гребаный монстр.
– А ты? – с трудом выдавливаю через капкан его пятерни.
В этот момент нас отвлекают. На пороге охранник.
Не ослабляя хватки на моей шее, Дима скашивает на него свой взбешенный звериный взгляд.
– Закрой дверь! – рявкает, прежде чем тот успевает открыть рот.
И чертов секьюрити повинуется! Даже не попытавшись понять, что здесь происходит, выполняет приказ.
Меня убивать будут, а никто и пальцем не пошевелит, так получается? Клиент всегда прав?
Рассвирепев, открываю в себе второе дыхание. С криками бью Диму кулаками в грудь, вкладывая всю свою злость, боль и бессилие. Он отшатывается, но почти сразу же возвращается. Хватает мои руки, заламывает их и нещадно прижимает к битому стеклу. Осколки впиваются в кожу, холод пробирает до костей.
– Ублюдок! – шиплю я, прежде чем, изловчившись, крепко шандарахнуть Фильфиневича коленом в бедро.
Стол со скрежетом сходит с места, оставшаяся тара звенит и с грохотом обрушивается на пол. Но ни меня, ни Диму это не волнует. Движемся в унисон, как в смертельном танце, где каждый шаг – борьба за власть. Он жестко перехватывает мою ногу, задирает ее вверх и, наваливаясь всей мощью, прижимает к своему боку. Удушающий захват – по всем фронтам.
– Зря я дал тебе свободу, – тон таков, что корежит душу. – Ты ее не заслуживаешь.
– Предпочитаешь, чтобы я подохла рядом с тобой?! – кричу в ответ, задыхаясь, но не сдаваясь.
Он наклоняется ближе. Не просто касается моего лица своим, а практически раздавливает.
– Если не справишься со своим бесноватым гонором, так тому и быть, Фиалка, – заключает с ужасающей решимостью, разбивая меня изнутри, как таран. – Но ты будешь принадлежать мне до последнего вздоха.
И вдруг… Музыка стихает, оставляя нас в пульсирующей тишине, где слышно только учащенное дыхание. Застыв, смотрим друг другу в глаза, словно лишь сейчас поняли, насколько далеко зашли.
– Мы проигрываем, Лия, – произносит Фильфиневич тихо, но не менее уверенно.
На долю секунды я замираю, словно он попал в самую суть, но, собравшись, с силой отталкиваю его, вырываясь из хватки.
– Ты прав, – произношу медленно, каждое слово словно выжигает воздух между нами, пока я пячусь к двери. – Но даже в проигрыше я не стану с тобой по одну сторону баррикад! Потому что… Потому что… Потому что там с тобой снова чужой мне ребенок!!!
Хуже реакцию и вообразить сложно – непробиваемый Люцифер бледнеет, впервые за вечер теряя свою гребаную власть.
– Лия… – сипит глухо, словно одно это обращение должно успокоить.
Естественно, я не слушаю.
– Ты ведь знал, что меня это убьет!
Он опускает голову, словно его могучее тело вдруг стало бесполезным непосильным грузом.
– Знал.
Это не ответ. Это приговор. Для нас двоих.
[1] Перевод строчек из песни «Fallin’» Alicia Keys: Я то влюбляюсь, то больше не люблю тебя.
[2] Как ты умудряешься подарить столько наслаждения? И причинить мне столько боли?
[3] Перевод строчек из песни «#1 Crush» группы Garbage: Я умираю лишь для того, чтобы ощутить тебя рядом со мной.
4
Боже, как же отвратительно они смеются…
© Амелия Шмидт
Разруха. Пепелище. Кровавая жатва.
С убитым сердцем бреду по выжженой земле. Местами все еще полыхает. Подхваченные завывающим ветром языки пламени взвиваются вверх, тянутся к изрезанному молниями багровому небу, грозясь уничтожить и его. Но в какой-то момент теряют власть и, превращаясь в густой черный дым, накрывают многострадальную почву траурным покрывалом.
И вдруг посреди всего этого ужаса я вижу бабушку.
Живую. Здоровую. Абсолютно невозмутимую.
Яркая блузка, широкая юбка, массивные сияющие и значимые украшения, собранные в дреды волосы – она выглядит точно так, как всегда.
Стойкой. Неуязвимой. Вечной.
– Ясмин! – выкрикиваю было я, но голос на эмоциях срывается.
Бабуля сидит у дотлевающего костра и, напевая себе под нос какую-то мелодию, жарит нанизанное на палку яблоко.
Подхватив подол непривычно длинного для этой жизни платья, подбегаю к ней и практически падаю в колени.
– Ба-а-а, – голос дрожит, словно это слово разрывает меня изнутри. Как же редко я к ней так обращалась. – Ты здесь… – обнимаю руками, боясь одновременно и того, что она исчезнет, и того, что она вовсе не существует. – Боже, ты здесь… – с огромной благодарностью принимаю то, что она реальна.
Глаза щиплет, грудь сдавливает болью, дыхания толком нет, но все это второстепенно. Я не могу оторвать взгляда от ее улыбающегося лица.
– Долго же я тебя ждала.
– Долго? – повторяю я растерянно, суетливо растирая скатившиеся по щекам слезы.